Водосток

«Алтарь!» — догадывается он, сожалея, что Мелиссы нет рядом. Она бы сразу вспомнила, что это, думает Дуглас, хотя, конечно, и не сказала бы, откуда знает.

Он поднимается на каменную ступень у основания тумбы, держа фальшфейер в зубах, подтягивается, хватаясь за верхнюю грань — и тысячекратно усиленная вонь оглушает его.

В вершине камня высечена глубокая ниша — по сути, исполинский валун превращен в ящик или, скорее, ванну. Почти до краев ее заполняет жирное, черное, как мазут, с угловатыми светлыми прожилками костей.

Дуглас отшатывается, поскальзываясь, правая рука с чавканьем уходит в болото мертвечины, и он с криком вырывает ее, роняя фальшфейер. Точка красного огня медленно тонет, и Дуглас видит, как фосфоресцируют черные нити, тянущиеся от его руки к внутренности алтаря.

Свечение черноты отчетливо источает силу. Эта сила куда больше, чем нужно, чтобы поддержать жизнь в теле твари.

«Это Ядро, — неожиданно понимает он.»

— Это особая кровь, вот что это. Не кровь ради твари… а тварь ради крови. Ради того, чтобы собрать, аккумулировать то вещество, которое нуждается в смерти для раскрытия своей силы. Которое зовет, трепещет в твоих жилах от жажды пролиться, когда ты живешь и не подозреваешь… или убеждаешь себя, что не подозреваешь, что твое призвание — умереть и влиться«.»

Испачканная черным рука приятно теплеет. Кожу чуть покалывает — такое ощущение бывает на языке от хорошего виски (но, разумеется, не от той дряни из супермаркета, которой он травит себя последние несколько лет). И словно в ответ все остальные мышцы дрожат от слабости и холода.

«Одна эта капля — и я буду куда сильнее твари, — думает Дуглас, поднося руку к лицу. Зелено-белое свечение роняет на дно его зрачков мягкие, успокаивающие блики.»

— Я смогу разорвать ее в куски, как доберман — старую дворняжку. Потому что тварь — случайна, а у меня — тоже особая кровь. Я просто воспользуюсь этим, чтобы победить тварь, а потом — сожгу«.»

Он представляет себе, как черная смола сползет по языку в пищевод, разольется по мышцам, наполняя их силой и яростным ликованием сильнейшего. И зачем что-то сжигать, кроме ненавистной твари? Ведь не особая кровь убила его сына, а только тварь — убила бы, и не будь в нем особой крови, как тех бродяг, так зачем жертвовать такой силой? Он сможет ее беречь, и использовать, и… пополнять. И тогда потребуется больше тысячи лет, чтобы он так же изгнил в лохмотья, как едва цепляющаяся за жизнь тварь. А может — и за тысячу лет не изгниет, как тварь. Если будет брать достаточно новой особой крови, то не изгниет никогда.

Дуглас понимает, что сначала убьет Мелиссу — не просто убьет, а овладеет ей и сожрет заживо, давясь горячими кровавыми кусками — а потом отомстит твари. Заставит ее страдать за каждый год собственных страданий. Раздавит, как жука. И выжмет последние капли чужой, ворованной особой крови из ее тела, и слижет их с пола, чтобы не упускать ничего из принадлежащего ему. И, может быть, Виктора — Виктор ведь тоже все чувствует, а он, Дуглас, чувствует в нем особую кровь. И тогда станет еще, еще сильнее…

Сзелена-белый водоворот увлекает Дугласа, он наклоняет голову в темноте, открыв рот и выставив язык, тянется к окутывающей его руку сверкающей черноте.

— Папа! Папа, не ешь меня! — тонко, пронзительно восклицает Майкл над его ухом. Совсем маленький, наверное, пятилетний Майкл с золотыми кудрями, пахнущими черничным шампунем.

И Дуглас судорожно отшатывается, падает с алтаря, с остервенением, до царапин вытирая руку о камни. Разумеется, особая кровь еще остается на коже — но важен сам акт отвержения. Ядро тотчас оставляет всякие притязания на его разум. «Ты умрешь, ты слаб, — обещает оно, когда Дуглас распечатывает бутыль с горючим.»

— Ты уничтожишь свое дитя и умрешь«.»

Дуглас задыхается в вони горючего и мертвечины, льет мутную вспыхивающую в фосфорном свечении особой крови жидкость и беззвучно рыдает. Потом чиркает спички, одну за другой, ломая второпях желтые ножки, как птичьи косточки.

Чернота занимается белым, трещащим огнем, словно сама наполовину состоит из горючего. Едкий дым поднимается над алтарем, теснится серым мохнатым медведем у потолка. Дуглас смотрит, слушает шипение испаряющейся, выгорающей особой крови и пытается вспомнить какую-нибудь молитву. Лучше бы — за упокой души; но не вспоминает никакой.

Один за другим вдалеке, за стеной, гулко прокатываются два камня. Вначале Дуглас даже не понимает, почему обратил внимание, а потом вспоминает — он же сам попросил ее.

Сжимая в руках последний незажженный фальшфейер, он разворачивается и вначале не видит ничего. Потом — полоску бурых пузырей на слабо озаряемой последними всполохами пламени поверхности озера. А потом вода вдруг вздувается серым ожоговым волдырем, и тварь несется к нему, как парусник в ураган, выкатывается волной и сбивает с ног.

Дуглас крепко сжимает в руках незажженный фальшфейер и ждет, когда тварь обнюхивает его судорожно и подозрительно.

— Ну же. Я ведь твой последний шанс! — хрипит Дуглас, задыхаясь от ее тяжести.