Фандом: Гарри Поттер. Трудно выжить в мире, где оборотни стали изгоями.
29 мин, 7 сек 14004
Кожа у него расчерчена шрамами. Три длинные рваные полосы на боку, оставленные когтями Люпина давным-давно, когда он еще учился в Хогвартсе. Бугристые, все еще воспаленные на шее — след от зубов Нагини. Они-то и есть причина кашля, от которого Северус задыхается каждое утро: яд так и не удалось полностью вывести из организма. Небольшой тонкий шрам внизу живота — вырезанный аппендицит. И мелкие, едва заметные следы — их очень много. Прослеживая каждый из них пальцами, лаская, считая, я заново знакомилась со Снейпом, узнавала его. Шрамы не врали, ничего не таили. Они, как открытая книга, позволяли заглянуть туда, куда обычно вход был закрыт.
Самые страшные оказались на руках, постоянно скрываемых под перчатками. К ним я не рискнула притронуться. Казалось, что кожу с ладоней и предплечий Северуса сняли ножом для свежевания, да так и оставили раны, присыпав их солью. Изуродованные, плохо зажившие руки почти потеряли чувствительность и едва слушались. Снейп нехотя признался, что каждое утро приходится делать комплекс упражнений для пальцев, чтобы он мог продолжать варить зелья.
Он тоже изучал меня. Губами, глазами, от выжженного «грязнокровка» на руке, отставленного Беллатрикс, до укуса на плече. Тонким, едва заметным отметинам на руках он уделил особое внимание, как и рубцу на лопатке, который остался после Режущего заклинания. Им меня наградил Гарри в ту ночь, когда я впервые обернулась.
Нам было слишком хорошо, чтобы о чем-то думать или говорить. Мы предпочитали наслаждаться мгновениями и не вспоминать о завтрашнем дне. Не рассчитывать на продолжение — так было проще. Бежать, имея с собой только самое необходимое, всегда проще. А воспоминания — как и обещания — лишний груз.
В комнате невыносимо пахло амариллисом. Я не выбрасывала букеты, которые продолжали появляться у порога моей комнаты. Собирала их, засушивала, сохраняла.
И ждала, уверенная больше, чем когда-либо, что за мной следят. Своеобразная игра в кошки-мышки, главным призом в которой была жизнь.
Утром возле моей двери появилась посылка, квадратная и перевязанная огромным красным бантом.
— От твоего поклонника? — спросил Северус.
В его голосе не было ни ревности, ни любопытства, только настороженность и готовность ответить на удар.
Я рассеянно посмотрела на него, потом на коробку и осторожно потянула за бант. Лента упала на стол алой кляксой, а крышка выпала из рук. В коробке в окружении красных цветов амариллиса лежала волчья голова. Вздувшаяся, со следами разложения, грязная от земли. Глаз не было, на их месте зияли две дыры. Зато клыки сверкали, будто зверь только вернулся от дантиста.
Запах тления был почти неощутим. Возможно, чары. Или аромат амариллиса перебивал смрад. В голову пришла неожиданная мысль: если закрыть коробку и поставить на место у порога? Совершенно по-детски и глупо, ведь избежать неприятностей не удастся.
Снейп заглянул мне через плечо и выругался.
— Надо от нее избавиться.
— Это не решит проблемы.
— Зато теперь мы можем быть уверены, что твой старый знакомый действительно в Лондоне.
Крышка закрылась, повинуясь взмаху палочки, а коробка исчезла. Жаль, что так же легко нельзя было решить все проблемы.
4
Волчьи сны начали мне сниться за неделю до полнолуния. В одних я бежала без цели вперед, до изнеможения и боли в мышцах. В других рядом со мной был черный волк. Мы охотились. Я гнала на него зайца, а он выжидал в кустах, а потом прыгал и вгрызался клыками в податливую плоть — только кости хрустели. В третьих я что-то искала. Вдыхала воздух, пытаясь уловить запах. След был слабым, но все еще ощутимым. Полностью отдаваясь этому нехитрому занятию, я постепенно приближалась к цели. Ею оказалась поляна, густо заросшая амариллисами. Густым ковром они покрывали землю и прорастали из тела человека. От него мало что осталось — кости да ошметки мяса — а вот лицо было нетронутым. Россыпь веснушек, глаза, невыносимо голубые, распахнутые в удивлении — они слепо глядели в небо и, казалось, чего-то ждали.
Мое тело ломило от невыносимой боли, шерсть слезала, обнажая кожу. Миг — и вместо волка на поляне сидела я в человеческом облике. Мои руки были по локоть в крови. Она стекала по коже и каплями падала в землю, впитывалась, оживляя проклятые цветы.
Рон повернул голову и посмотрел на меня. Улыбнулся радостно и сказал:
— Ты пришла. Теперь все будет хорошо.
Черный волк запрокинул морду и завыл. Протяжно, тоскливо. Этот вой не был ни вызовом, ни угрозой, лишь предупреждением зверя, предчувствующего беду.
— Ты выглядишь усталой, — заметил Северус, нахмурившись.
Он понимал, что я беспокоюсь, но списывал это на приближающееся полнолуние. Не могла же я ему сказать, что думала, будто за мной следят? Это походило на паранойю. Ощущение, что на меня смотрят, никуда не исчезало. От него нельзя было спрятаться, нельзя убежать или защититься. Оно преследовало меня на протяжении всего времени, что я проводила вне работы, будь я в своем номере в отеле или на улице.
Самые страшные оказались на руках, постоянно скрываемых под перчатками. К ним я не рискнула притронуться. Казалось, что кожу с ладоней и предплечий Северуса сняли ножом для свежевания, да так и оставили раны, присыпав их солью. Изуродованные, плохо зажившие руки почти потеряли чувствительность и едва слушались. Снейп нехотя признался, что каждое утро приходится делать комплекс упражнений для пальцев, чтобы он мог продолжать варить зелья.
Он тоже изучал меня. Губами, глазами, от выжженного «грязнокровка» на руке, отставленного Беллатрикс, до укуса на плече. Тонким, едва заметным отметинам на руках он уделил особое внимание, как и рубцу на лопатке, который остался после Режущего заклинания. Им меня наградил Гарри в ту ночь, когда я впервые обернулась.
Нам было слишком хорошо, чтобы о чем-то думать или говорить. Мы предпочитали наслаждаться мгновениями и не вспоминать о завтрашнем дне. Не рассчитывать на продолжение — так было проще. Бежать, имея с собой только самое необходимое, всегда проще. А воспоминания — как и обещания — лишний груз.
В комнате невыносимо пахло амариллисом. Я не выбрасывала букеты, которые продолжали появляться у порога моей комнаты. Собирала их, засушивала, сохраняла.
И ждала, уверенная больше, чем когда-либо, что за мной следят. Своеобразная игра в кошки-мышки, главным призом в которой была жизнь.
Утром возле моей двери появилась посылка, квадратная и перевязанная огромным красным бантом.
— От твоего поклонника? — спросил Северус.
В его голосе не было ни ревности, ни любопытства, только настороженность и готовность ответить на удар.
Я рассеянно посмотрела на него, потом на коробку и осторожно потянула за бант. Лента упала на стол алой кляксой, а крышка выпала из рук. В коробке в окружении красных цветов амариллиса лежала волчья голова. Вздувшаяся, со следами разложения, грязная от земли. Глаз не было, на их месте зияли две дыры. Зато клыки сверкали, будто зверь только вернулся от дантиста.
Запах тления был почти неощутим. Возможно, чары. Или аромат амариллиса перебивал смрад. В голову пришла неожиданная мысль: если закрыть коробку и поставить на место у порога? Совершенно по-детски и глупо, ведь избежать неприятностей не удастся.
Снейп заглянул мне через плечо и выругался.
— Надо от нее избавиться.
— Это не решит проблемы.
— Зато теперь мы можем быть уверены, что твой старый знакомый действительно в Лондоне.
Крышка закрылась, повинуясь взмаху палочки, а коробка исчезла. Жаль, что так же легко нельзя было решить все проблемы.
4
Волчьи сны начали мне сниться за неделю до полнолуния. В одних я бежала без цели вперед, до изнеможения и боли в мышцах. В других рядом со мной был черный волк. Мы охотились. Я гнала на него зайца, а он выжидал в кустах, а потом прыгал и вгрызался клыками в податливую плоть — только кости хрустели. В третьих я что-то искала. Вдыхала воздух, пытаясь уловить запах. След был слабым, но все еще ощутимым. Полностью отдаваясь этому нехитрому занятию, я постепенно приближалась к цели. Ею оказалась поляна, густо заросшая амариллисами. Густым ковром они покрывали землю и прорастали из тела человека. От него мало что осталось — кости да ошметки мяса — а вот лицо было нетронутым. Россыпь веснушек, глаза, невыносимо голубые, распахнутые в удивлении — они слепо глядели в небо и, казалось, чего-то ждали.
Мое тело ломило от невыносимой боли, шерсть слезала, обнажая кожу. Миг — и вместо волка на поляне сидела я в человеческом облике. Мои руки были по локоть в крови. Она стекала по коже и каплями падала в землю, впитывалась, оживляя проклятые цветы.
Рон повернул голову и посмотрел на меня. Улыбнулся радостно и сказал:
— Ты пришла. Теперь все будет хорошо.
Черный волк запрокинул морду и завыл. Протяжно, тоскливо. Этот вой не был ни вызовом, ни угрозой, лишь предупреждением зверя, предчувствующего беду.
— Ты выглядишь усталой, — заметил Северус, нахмурившись.
Он понимал, что я беспокоюсь, но списывал это на приближающееся полнолуние. Не могла же я ему сказать, что думала, будто за мной следят? Это походило на паранойю. Ощущение, что на меня смотрят, никуда не исчезало. От него нельзя было спрятаться, нельзя убежать или защититься. Оно преследовало меня на протяжении всего времени, что я проводила вне работы, будь я в своем номере в отеле или на улице.
Страница 5 из 8
