Волчий хутор

Дрыка оставив Прыща, повернул снова к болотам. Пока стояла темная летняя лунная и звездная ночь, и надо было ему быть в назначенном месте. Он, осторожно пригибаясь своей высокой худощавой фигурой, спешил по высокому бурьяну в сторону Волчьего хутора. Его шинель черного цвета полицая с нарукавной белой повязкой «На службе у Вермахта» мелькала в темноте черным призраком по топи и по тропе, только ему одной известной еще с той поры, когда он стал на нее работать. Когда он обязан был ей волчице своей жизнью. Она сказала ему явиться к ней. Его позвал опять тот призрак волка. Еще до этой болотной роковой для старосты их деревни охоты. Она тогда и шла к нему, да староста устроил в бурьяне на краю ее леса на нее охоту. Ей опять, что-то было нужно от него, и он не пререкался, а только выполнял, молча ее указания. — Чертова лесная сука! — выругался про себя Дрыка в темноте болотного леса. Хлюпая сапогами по болотной жиже, он пробирался мимо берез и сосенок в полной практически ночной темноте. Дорогу он знал прекрасно и уверенно по ней двигался. Вдалеке прогрохотал гром. Он заглушил прифронтовые выстрелы далеко от деревни, и сверкнула молния где-то на горизонте. — Черт! — снова руганулся про себя вслух и громко Дрыка — Еще в ливень попасть не хватало. На горизонте собиралась большая черная дождевая грозовая туча. Она стремительно шла на болотный, волчий лес, и на деревню Снежницы. Дрыка спешил, как мог. Он не хотел попасть под дождь. И хотел успеть укрыться на Волчьем хуторе. Он брел, торопясь по болоту в темноте. И видел останки какого-то самолета. Оторванную рядом с болотной тропой крыльевую обгоревшую плоскость с вырванным шасси. И кусок хвоста со свастикой. Дрыка достал фонарик и стал светить на обломки самолета. Над головой закричали проснувшись в темноте вороны. Это был Мессершмитт BF-109 F-4, того погибшего немца о котором говорил Когелю тот немец асс Шенкер. Но за ним никто никого не отправил на болота. Участь его была ясна при взрыве истребителя. Дрыка увидел рядом почти с тропой самолетный двигатель. Здоровенный, почти полностью утонувший от тяжести в болоте. С загнутыми лопастями пропеллера. — Вот ты, где небесная птичка — сказал Дрыка — Но я не буду про тебя говорить никому. И оно было понятно. Иначе Дрыке придется все рассказать. И кто знает, как все для него закончится. Но одно ясно, что не в его пользу. — Еще бы твоего ненароком хозяина летуна найти — произнес он и увидел черный огромный в ночи покрытый густой шерстью силуэт, стоящий передом к Дрыке у сосны, и рядом с болотной тропкой оборотня волка. Из-под ног в этот же момент его вылетела спугнутая им сонная куропатка. Он напугался и выругался на птицу. Дрыка аж отшатнулся в сторону и чуть не провалился в болото. Он посветил фонариком в силуэт и увидел светящиеся горящие желтым огнем глаза. Они смотрели на Дрыку. И зверь зарычал. У Дрыки затряслись коленки. Он стоял над останками человека в военной обгоревшей форме. Точнее того, что от него осталось. Это был обрубок верхней части туловища в форме летчика немца. Было видно на груди нашивку орла. И на обожженной огнем шее под обгоревшей до костей головой в петлице кителя железный крест. Рук не было. И ноги с нижней частью немца были неизвестно где. Где-то в болоте. Зверь зарычал сильнее на Дрыку, щурясь, от его света фонарика. — Че, ты встал как вкопанный! — Дрыка услышал громкий возмущенный голос за своей спиной и вздрогнул на присевших ногах. Он осторожно повернул голову и повернулся на тропе полу боком к тому, кто ему это сказал. То был женский молодой голос. И он увидел за спиной молодую девицу, совершенно и бесстыдно голую и в растрепанных распущенных по грудям и спине белых как снег волосах. Лицо девицы было в чьей-то крови. Все измазанное и кровь текла по ее голым торчащим девичьим грудям и телу. Она, подошла к Дрыке и посмотрела светом, таких же, горящих желтым огнем хищным, как у стоящего перед Дрыкой у сосны на двух волчьих ногах оборотня глаз. — Я иду к хозяйке хутора — произнес, дрожа от дикого нахлынувшего на него страха Дрыка — Она — сглотнул от комка в горле Дрыка и повторил — Она должна этой ночью меня видеть — он еле это произнес ей. — Ну, дак, иди куда шел! — грубо с тихим рыком ответила она ему и толкнула рукой в спину полицая — Шляются тут всякие без спроса! — снова произнесла окровавленная кровью видимо этого растерзанного и изрубленного пропеллером вражеского самолета летчика немца. И показала рукой прочь на Дрыку — Ступай прочь, и не оглядывайся! Тот, дрожа от жути на дрожащих и подкосившихся своих полицая ногах, пошел осторожно от нее и мимо стоящего у сосны волка оборотня. Только сейчас Дрыка увидел в его лапах оторванную или отрубленную в сапоге в изорванной лохмотьями штанине немецкого форменного галифе в обожженном огнем сапоге человеческую ногу. Он увидел, как зверь вонзил в нее свои острые как клинья зубы клыки и вырвал кусок плоти. Он отвернулся от идущего мимо него полицая. И подошел к нагой молодой девице. Она ему что-то прошептала на их зверином только понятном им языке, и они посмотрели снова на уходящего Дрыку. Обряд молодого волка Он чувствовал, как слабнет и теряет силы. И они две женщины волчицы, буквально несут его на руках. И кладут целиком на дощатый настил внутри бани. У него все мутнеет перед глазами и кружится голова. Он уже не помнит, как его зовут и кто он и откуда. Он совершенно голый лежит здесь под массивной невысокой деревянной крышей грубо срубленной из бревен низкой бани. Этот запах бревен и запах мокрых досок. Запах льющейся воды на него. Запах березовых банных веников и женских мокрых тел. Он лежал на этом деревянном настиле, и они мыли его холодной водой. Младшая из волчиц поливала водой и окатывала из большого резного деревянного ковша всего его с ног до головы. Она черпала воду из большой стоящей здесь же на настиле деревянной лохани и обливала Дмитрия той холодной, как лед ключевой водой. Водой из болотного, волчьего леса. Из особого их волчьего источника. Та, что старше читала какие-то заклятия и какие-то молитвы. Она смотрела на него любовно и прямо в его отрытые глаза, как любовница и как мать. Ее карие почти черные глаза с желтым отливом теперь горели ярким жутким желтым огнем, как и, у ее дочери, и блестели в полной темноте бревенчатой бани. Он не помнит теперь, кто он и откуда. Он не помнит как его имя. Его глаза теперь отлично видят в полной темноте. Она ласкает его, и что-то ему шепчет на непонятном пока ему еще языке. Но, он неожиданно для себя и вдруг, начинает различать ее нежные те любовные слова, обращенные к нему молодому лесному болотному волку. Она, припав к его груди своей женской полной и мокрой от ледяной родниковой воды с точащими возбужденными сосками грудью, целует его в лицо. В его губы и говорит, что он теперь их и навечно. Их поженила лесная мать. Та, которой принадлежит это болото и весь этот болотный лес. Это она указала на него, тогда когда, он упал с горящей большой птицы. Упал на тот болотный остров и умирал раненый. Она послала ее к нему, как самую старшую из всех живущих здесь оборотней волков и защитницу этого леса и болота. И приказала ей укусить его. Она сказала ей о нем как о будущем их волчьего рода. Лесная мать приказала ей окрестить его слюной и кровью. И сделать мужем себе и дочери. Мужем обеих лесных болотных волчиц. Он теперь принадлежит ее дочери и ей самой. Он теперь в их большой лесной семье. Она говорит ей о будущих их детях. О том, что она должна иметь, как и ее дочь от него детей. Это теперь уже не во сне. Все по-настоящему и реально. Их тела этих двух женщин волчиц лоснящихся в поту от любовного неистового жара и льющейся ручьями холодной почти ледяной воде. Их волосы спадают по их голой гибкой мокрой спине и качающимся полным грудям с торчащими жаждущими вечной ласки сосками. Прилипают, извиваясь по ним, спадая вниз до гибкого узкого пояса и по плечам. Они настоящие. Они трутся теперь обе о него нагими женскими своими молодыми двух лесных сучек волчиц телами и той жаждущей любовных ласк женской грудью. И водили по нему березовыми вениками. И произносили какие-то заклинания, творя какой-то ему неизвестный волшебный обряд. Старшая волчица вкусила его кровь. Он теперь ее волк. Он теперь ее муж и муж ее дочери. Он видел их. Видел их нагие молодые женские тела. Он слышал все, что две эти волчицы говорили, сверкая своими горящими в полной ночной темноте желтым огнем глазами. Но он не мог пошевелиться. Дмитрий был совершенно слаб и отключался поминутно, теряя сознание. Он чувствовал, что внутри его что-то происходит. Внутри его человеческого организма. Но ему стало вдруг совершенно все равно. Точно также, как тогда на болоте на том островке, когда он стремился уже к смерти. Он сейчас был так далеко от войны. И он был как никто другой счастлив, счастлив как в своем детстве, счастлив как ребенок. Это было другое чувство. Совершенно другое. И эти две заботящиеся о нем сейчас молодые, почти, как и он сам женщины. Они с ним что-то делают и поливают его водой. И проводят по его телу березовыми вениками. Дмитрий чувствовал, как меняется. Меняется весь. Он меняется духовно. Он видит только обнаженные перед собой тела двух женщин. Двух волчиц. Дочери и ее матери. Они над ним. Они моют его и тут же ласкают, прижимаясь к нему голыми своими женскими телами. Они видят, что с ним творится, и присутствуют при его новом рождении, духовном перерождение из человека в оборотня волка. Более, старшая волчица, подставляет ему Дмитрию свою женскую руку. Она подносит ее к его дрожащим слабеющим губам. Она сначала просит, почти умоляя его, а потом злобно и жестоко приказывает его укусить ее. И когда он отказывается, она хватает за волосы его мокрую от воды голову рывком и прижимает ртом к запястью своей руки. Ему нужна ее кровь. — Пей! — говорит повелительно та, которой имя он еще не знал — Пей! Иначе умрешь! Не сопротивляйся, умрешь, дурак! Инициация затянулась — она уже говорит второй волчице женщине — Он сопротивляется даже против своей воли. То, что внутри его сопротивляется. И он, оскалившись длинными волчьими клыками, все же кусает ее. Кусает за запястье и пьет кровь. Пьет и не может насытиться. И тогда, она отталкивает его голову. И, сверкая желтыми, как у волка светящимися в ночном, полном мраке бани дикими хищными глазами, зализывает языком волка свою на руке рану. — Вот и хорошо, мой мальчик — она снова ласково и как-то тихо произносит ему. И снова и снова, что-то шепчет прямо ему в лицо. И он чувствует, как меняется весь, но уже в другую сторону. Он уже не тот человек, который был до этого. Он кто-то уже другой и звать его по-другому. Он чувствует, как наливаются его мышцы. И как он приходит уже в себя и крепнет. Как все тело становится сильным и мощным. Это снова повторяется как тогда на болоте. Он чувствует себя волком. Он, подымается, на том залитом банной холодной водой дощатом настиле. И садится перед двумя смотрящими хищно светом желтых волчьих глаз и одновременно любовно на него и ласково волчиц женщин. Его глаза сверкают дикой животной страстью и любовью к этим двум ночным хищным бестиям. Бестиям, приобщившим его Дмитрия к волчьей крови. Он смотрит на их нагие перед собой тела и уже хочет их. Хочет обоих. Хочет прямо здесь в этой темноте ночи. Они моют его и смывают с него все то, кем он был до этого. Все прошлое Дмитрия стекает с водой и уходит под деревянный бани дощатых половиц пол. И уходит в болотную землю. Он спускается на пол и прижимает одну из них к себе. Прижимает ту, что стоит перед ним более, старшую. Прижимает ту, что назвала его первая волком. Ту, что напоила его своей волчьей кровью. Он, буквально хватает ее за гибкую женскую тонкую талию и прижимает животом к себе. Прижимает ее волосатый лобок и промежность к своему мужскому торчащему в желании соития мужскому члену. Она трется о него своим животом и жадно целует Дмитрия. Она обнимает его, крепко прижав его мокрую коротко стриженную бывшего солдата и летчика голову к своей женской трепетной в жарком желании страсти и любви груди. К своим твердеющим торчащим в желании любовной страсти соскам, жадными губами, как своего новорожденного сына и как одновременно мужа и любовника. Вся облепленная мокрыми от воды спадающими вниз длинными вьющимися и липкими темными русыми волосами, она гладит пальцами своих женских тонких рук его ласково молодую в мокрых волосах голову. Ее жаркое дикое дыхание волчицы вырывается из той дрожащей прижатой к нему женской груди. Вторая более молодая женщина волчица, прижавшись со спины, обнимает его сзади за его нагое тело и кладет на плечо свою девичью голову. Она трется о то его плечо, ласкаясь о его мокрую, вымытую женскими руками чистую кожу. Облепленная своими мокрыми тоже распущенными длинными по всему телу светло русыми волосами, она прижимается к нему своими девичьими ногами к его ногам. И трется своей девичьей навостренной сосками в жажде любовной страсти молодой девичьей грудью и животом о его голую спину. И с волосатым лобком и промежностью о его напряженные молодые мужские ягодицы. Они все трое в безумном общем трепетном слиянии громко стонут. И их стон переходит в злобный дикий волчий вой. Этот дикий вой троих перевоплощающихся из человека в волков оборотней под крышей бревенчатой низкой бани гремит под ее потолком. И слышится через узкое прорезанное световой щелью окно. А там за пределами бревенчатой бани в темноте лунной ночи, стоят все, кто пришел на крещение молодого волка. Стоят все, кто стал теперь ему братом и сестрой. Они стоят, окружив тенями в плотное кольцо из серых волосатых волчьих тел и шкур место его того на болотном волчьем хуторе ночного крещения. Они подхватывают их безумный любовный вой, и весь лес содрогается от пения волков, пугая уже спящих на верхушках сосен черных, как уголь ворон. И их карканье дополняя волчий вой, разлетается по ночному мертвому и жуткому болоту. В мертвой гибельной тишине, сотрясая весь спящий лес, и долетая до окраин заросших высокой травой и самой Снежницы. Все болото наполняется тем разноголосым волчьим жутким воем, который несется меж поваленных в буреломах болотных сосенок и берез. Стелется жутким эхом, подобно низкому туману по высокому прибрежному бурьяну. И, подымается, вверх к большой круглой горящей желтым огнем Луне.