Волчий Хутор

Его позвала она его лесная мать. Его Богиня леса. И он снова бросился на ее призывный зов. Бросился в лес сквозь проливной ливень и сверкание молний под присмотром призрачных теней двух молодых волчиц, которые, следовали следом за ним по пятам, неотступно мелькая между сосен и берез. Мимо буреломов в болотистой топи.

Он снова достиг того островка. На котором, было первое его перевоплощение в волка оборотня. Он снова был здесь возле поваленного дерева и болотного кустарника. Среди высоких травянистых мокрых после ливня кочек. Среди вспененной грязи и воды.

Фероль упал между кочек от боли пронзившей снова его все тело. Он упал возле белого всего изорванного и мокрого от дождя своего в прошлом парашюта летчика.

Он схватил его своими руками и прижал к голому человеческому телу, согнувшись от болевых судорог, корчась на глазах тех, кто стоял чуть поодаль от него среди берез и сосен болотного в проливном доже леса. Под присмотром двух серых призрачных теней, похожих на двух волчиц.

Он закричал от боли. И его тело затрещало от ломки костей внутри. И выворачивание мышц. Его в муках человеческий голос разносился по все округе, постепенно сменяясь волчьим неистовым и голодным, жаждущим человеческой крови и плоти ревом.

Всеволод Артюхов беседовал у костра со своим сыном Павлом. Он сидел рядом с ним и еще несколькими партизанами у костра. И вел с ним отцовский заботливый разговор про завтрашнее партизанское наступление на их деревню.

— Ты чтобы смотрел в оба. И не отходил от меня во время боя ни на шаг — говорил он родному сыну Павлу — Понял меня?

Тот понимающе кивал мальчишеской молодой головой в ответ своему отцу и молчал. Сидя у костра уже в наступившей на лес, надвигающейся ночной темноте.

Над ними стояла на небе Луна, и трещал у ног костер.

Они прижатые плечами плотно друг к другу потеснено другими партизанами смотрели на языки пламени, мечущегося в холодеющем воздухе окружающего людей леса. Сидя под навесом от дождя и следя за языками яркого пламени.

Становилось заметно не по-летнему холодно. Проливной ливень остудил воздух. И как-то здесь в лесу даже похолодало.

— Вот, возьми — старший Артюхов, произнес и дал сыну из угля вынутую запеченную картошку — Ешь, давай и вникай во все, что я тебе сейчас говорю. Завтра учить будет некому. Завтра немцев будем гнать из нашего села. Нам помогут наши войска. Завтра.

Он замолчал, про что-то думая и глядя на сына.

— Ну, давай, отец учи, учи парня! — кто-то ответил, подзадорив Артюхова старшего — Он у тебя и так смышленый парень — сказал сидящий рядом с ними партизан, не знакомый Всеволоду — Мы с ним уже и так провели беседу, пока ты отсутствовал. И поняли, что парень что надо. Так что не бойся отец за него, не подведет.

— Подведет или нет, это мне решать — ответил недовольно Артюхов старший — А то, что говорю, должен слушать.

— Да понял я все отец! — возмущенно ответил Павел — Понял все. Все буду делать, как скажешь! Я не маленький уже!

Партизаны засмеялись и шутливо начали подначивать Павла, и поддерживать его в споре с отцом.

— Ладно, хватит — ответил тихо Всеволод — Ни на шаг от меня и все — он повторил, глядя на своего почти уже взрослого сына. И, замолчал, как и все, глядя на горящий яркий большой жаром пышущий под проливным дождем под навесом из брезента и сосновых веток костер.

В этот момент подошел односелянин с Артюховым Тимофей Кожуба. Брат младший убитого своими корешами полицаями теперь старосты Серафима Кожубы.

— Привет, Всеволод — он поздоровался со старшим Артюховым — Как жизнь?

— Только держись — ответил ему Всеволод — Жену недавно схоронил в деревне. Прямо на глазах фрицев. А куда деваться раз они там стоят. Неприятно было везти ее перед этими тварями по всей деревне до кладбища, а куда денешься.

— Значит, Глафира умерла? — сочувствующе вопросительно продолжил разговор Тимофей — Сочувствую тебе, Всеволод. Жалко твою бабенку. Она у тебя болела долго, я знаю. Сочувствую.

— Да, зиму перетянула, а летом вот померла — добавил Всеволод и замолчал, повесив голову и обнимая поникшего тоже сына

Тимофей Кожуба достал из кармана перед глазами других партизан армейскую железную со спиртом фляжку.

— Давай помянем ее — произнес тихо он, и протянул ее Всеволоду. Тот взял и молча, хлебнул из фляжки и отдал ее назад владельцу. Тимофей тоже приложился и тоже замолчал, глядя на тот перед ними в темноте яркий полыхающий языками пламени костер.

Артюхов вытащил из-за пазухи кисет с махоркой самосадом и листок рваной старой завалявшейся газеты и скрутил самокрутку. Он поджог ее от горящего костра и закурил. Самосад распространился приятным ароматным запахом по кругу вокруг костра. Тимофей тоже достал, только уже сигареты. Трофейные немецкие. Он прислонил к себе вертикально автомат к левой в хромовом сапоге ноге ППШ и тоже закурил.

— Даже не верится — сказал неожиданно снова Тимофей Кожуба — Не верится, что брат меня предал. Предал всех нас.

Он посмотрел на окружение людей и на старшего Артюхова.