Волшебница

С каждой переброской я учился противостоять твоей силе, учился предугадывать твой следующий шаг, учился расставлять свои ловушки. Когда ты бросила меня в образе собаки под колёса грузовика, я успел увернуться, хоть и полз два дня с перебитым позвоночником до точки выхода, я всё же выжил, и авария нисколько не отразилась на моём нормальном, человеческом образе. Блоха? То была случайная прихоть, как человек отмахивается от назойливой мухи. Кстати, умница моя, побочным эффектом должно было бы быть то, что мной по крайней мере должны были бы заинтересоваться хотя бы учёные, ну, в крайнем случае, органы безопасности, и меня бы затаскали по лабораториям или я бы навсегда сгинул в подвалах гэбистов, но я быстро научился отводить глаза сторонним наблюдателям. Ведь здоровый тридцатипятилетний мужик, ростом в метр восемьдесять пять, вылезающий из влагалища рожающей пятнадцатилетней наркоманки должен был привлечь внимание любого. Нет, здесь тебя ждал полный провал. Ты стала меня ненавидеть, и твоя ненависть стала для меня источником силы. Я с самого начала начал манипулировать сознанием девчонки, и чем сильнее ты её подталкивала к убийству меня, находящегося в утробе, тем сильней я влиял на её сознание. В конце концов ты решилась на убийство девчонки, сделав её наркоманкой и проституткой, но я оказался сильней, вывалившись из матки и тихо уйдя из родильного отделения тюрьмы для малолеток, прошагавший больше сотни километров нагишом… Идея утащить семью подальше от меня, перебросив их в образ тропических морских мелководных рыбок, была действительно гениальной, здесь сработало опять-же моё подсознание, я вероломно влез в поле действия силы и последовал за ними, но тогда вышла осечка и у меня, и я действительно не соображал, что делаю, не чувствовал точки выхода, и чуть было не угробил всю семью. Ведь если бы не я, они бы пробултыхались год-другой в тёплом море, а потом ты бы нашла способ тихо исчезнуть из моего поля зрения, а потом найти их и вытащить. Вот тогда ты впервые почувствовала мою силу. Вся проблема была в том, что ты могла перебрасывать нас всех только в реально существующие образы, в образы живых организмов, причём только тех, о существовании которых ты знала, а вот тут я, на правах взрослого, имел огромнейшее преимущество… Да, родная моя, теперь пришло время моих перебросок. Теперь ты оказалась в моём мире, куда я тебя перебросил, и тебе не дано было выбраться отсюда. Ты взрастила меня, дала мне силу и, сама того не ведая, указала мне путь в мой мир…

Руки растащили кровавые останки дочери. К нам отовсюду спешили другие руки, целые, розовые, с ухоженными ногтями, длинные и стройные, короткие и пухлые. Стоя в середине долины, я умиротворённо и неспешно оглядывал свою новую семью. Да, мои родные, вот я и дома. Теперь вы не будете шататься беспризорными и голодными, быть томимы ожиданием, разрывая в клочья друг друга от тоски, одиночества и чувства безысходности. Я вернулся. Окружив меня со всех сторон, руки на мгновение замерли. После секунды тишины я разорвал тишину воем, теперь уже более громким и протяжным, я созывал своё семейство, я во всю мощь своего голоса объявлял о своём возвращении, и руки ответили мне коротким вскриком, который, повторившись десятки миллиардов раз, прокатился эхом по всему миру. Моему миру, которой я начну строить заново, который уже не раз пытались разрушить, но не смогли. Приподняв голову, я на мгновение перенёсся на соседнюю долину. «Туу-дааа… Тууу-дааа»… — пронеслось эхом в моей голове. По телу пронеслась приятная дрожь. Руки ласкали мои конечности, поглаживали, слегка подталкивали меня к следующему пункту назначения, и я, поднимаясь на соседний холм, уже знал, что увижу в низине — два растерзанных, лежащих рядом тела, взрослой женщины и двенадцатилетнего пацана. Вот теперь вся семья в сборе. Теперь можно приниматься за переброску остального человеческого мира. По телу пронеслась приятная дрожь…