Волшебница

Я улыбнулся. Всё встало на свои места. В её глазах я увидел своё отражение — три огромных жёлтых глаза, на месте носа — глубокая, с рваными краями впадина. Низкий лоб, поросший редкими пучками коротких жёстких оранжевых волос, там, где должны были быть брови — узкие костяные наросты, которые уходят за затылок. Грубая, покрытая буро-зелёными наростами, кожа. Огромная пасть, которая, однако, прочно зашита толстой проволокой кривыми, неумелыми стежками. И, среди стиснутых бледно-синих губ, торчащие два клыка, которые почти касались носовой впадины. Крик внезапно прекратился. Туманная дымка боли и ужаса в её глазах уступила место ярости и ненависти. В зрачках вспыхнул зелёный огонёк, она даже сумела расслабиться и я вновь заметил ту змеиную скользящую грацию, сейчас она вырвется из объятий удерживающих её рук, из глаз полыхнёт зелёное пламя и разнесёт в клочья и меня, и её, и это будет наша последняя переброска в никуда. Я почувствовал, как вокруг меня нарастает ураган силы, всё вокруг задрожало, зрение перемешалось и я стал видеть во всех диапазонах сразу, руки, удерживающие тело моей дочери начали безвольно разжиматься, всё вокруг закружилось в неистовой пляске невиданного торнадо — все сожжёные руки, вонючая жижа, кровавые звуковые образы вертелись вокруг меня с бешенной скоростью. Не отрывая взгляда от полыхавших зелёным огнём глаз дочери, я кричал мысленно — Давай! Давай! Это же твой судный день, так что отбрось в сторону сомнения и устрой апокалипсис на славу, чтобы те, которые дали тебе эту силу, не разочаровались в тебе! Разорви того, кто дал тебе жизнь, убей того, кто всегда был с тобой рядом, сожги огнём ненависти того, кто тебя укладывал каждый вечер в кроватку и читал сказки, кто тебе заклеивал пластырем царапины на коленках… Тихий хруст и вздувшееся на животе детское платьице резко оборвали весь спектакль. Ткань быстро окрасилась тёмно-красным цветом. Ещё через секунду ткань с треском порвалась и посреди детского живота возникла рука со свисающими с пальцев сизыми внутренностями. Большие детские глаза, ещё мгновение назад горевшие зелёным огнём ненависти, вдруг потускнели и округлились от непонимания происходящего. Они глядели на меня с немым вопросом — почему? Ведь так не должно было всё кончиться? Я поднял правую переднюю ногу и опустил на грудь дочери. Теперь я мог определить свои размеры — три с половиной метра в высоту. Она смотрела на меня совсем по-детски, как тогда, когда её толкнул какой-то мальчишка, совсем нечаянно, убегая от своих товарищей, а вопрошающий взгляд требовал объяснений, сочувствия и возмездия. Я надавил сильнее на грудь и у слышал явственное — Папа! За что?

Я продолжал давить до тех пор, пока не услышал хруст рёбер. Одно из них пронзило детское сердце, и глаза, натворившие столько дел за последние неполные пять лет, медленно угасли. Меня затрясло. Я ощутил окружавший меня мир с потрясающей чёткостью, ощутил не только зрением, всем своим существом. Испытавая чувство, превышающее в сотни раз чувство оргазма, я разорвал проволочные швы на своей пасти и издал протяжный вой. Я упивался моментом, меня пронизывало насквозь ощущение власти и могущества, я захлёбывался своей кровью и наслаждением. Наполовину сожжёные и искалеченные руки разрывали на части мою дочь, и я смотрел на это, улыбаясь. Моя маленькая волшебница… Ведь ты давно поняла, что же я из себя представляю, гораздо раньше меня… И все эти переброски были не более, чем попытками оградить себя и своих близких от неминуемой беды… Ведь та, самая первая переброска, закончилась неудачно, правильно? Ты произвела её почти что бессознательно, и я неминуемо должен был сдохнуть в лапах нашего глупого кота, просто жена случайно попала в поле действия. Но, надо отдать тебе должное, ты быстро сообразила послать ей координаты точки выхода на подсознательном уровне, но просчиталась. Ты не учла, что она кинется спасать меня. И ты не учла, что это даст толчок моему развитию.