Фандом: Гарри Поттер, Вселенная Стивена Кинга. «Я всегда был один, сколько себя помню. Один в полной темноте».
18 мин, 55 сек 3761
— Можете… открыть… глаза… — раздался хрип Джона — такой же, как два часа назад.
Странная нега затопила всё тело, и выныривать из неё в реальность Серафине совсем не хотелось.
Но Джон… Неужели с ним опять начало твориться неладное?
Она открыла глаза и испуганно отпрянула. Всё было еще хуже.
Он согнулся пополам, серый, как привидение. Сейчас ему, пятнадцатилетнему подростку, можно было дать не двадцать лет, а все шестьдесят. Его корёжило; глаза вылезли из орбит, а язык вывалился изо рта, словно несчастного что-то душило изнутри.
Серафина мельком бросила взгляд собственную на ногу и поразилась: она была испачкана засохшей кровью, но идеально гладкая, без намека на страшную рану и совсем не болела.
«Это не сгусток забродившей, не нашедшей выхода магии, это то, что… он забрал у меня! И эта тьма такая же черная! Вот она-то его и убивает, — догадалась Серафина и, машинально одёрнув юбку, подползла к нему. — Убивает его, потому что не убила меня».
— Джонни! — сбивчиво залепетала она. — Джонни, послушай! Это не твоя магия, это чужая темная энергия. От неё можно избавиться. Наверное… Я понимаю, тебе очень больно, но попробуй прислушаться к себе, к тому, что творится у тебя внутри. Сможешь?
Она заглянула в его остекленевшие глаза. Всё белки были испещрены лопнувшими кровеносными сосудиками. На носу и подбородке была видна каждая пора, и Серафина с удивлением осознала, что всё видит идеально практически в потёмках.
— Моё зрение? Джон, это ты сделал? То, что я вижу в темноте, как кошка?
Он будто не слышал её: его хрипение с каждой секундой становилось громче, словно лёгкие готовы были разорваться на части.
«Нужно избавить его от этой тьмы, только как?»
Она схватила его за руку, ощутив, что на том месте, где совсем недавно была рана, остался лишь плотный шрам изогнутой формы.
— Джон! Ты слышишь меня? Сосредоточься, пожалуйста! — шум дождя мешал думать ясно. — Тебе нужно понять, где угнездилось то, что было моей болью, а потом…
Серафина растерялась. Что потом, она не знала. Не представляла, как можно избавиться от этой тьмы.
«Выдавить сквозь поры? Нет… Не то… Слишком долго. Пока протолкнешь эту гадость изнутри к коже, столько сил затратишь… Не то, всё не то»…
Она кашлянула и шмыгнула носом.
«А что если?»
Хрипение меж тем стало невыносимым: оно разрывало Джона на части, и глаза его почти закатились.
— Джон! Послушай! Представь, что хочешь откашляться! Вспомни, как ты отхаркиваешь мокроту! Собери всё, что сейчас в тебе есть тёмного и больного, и просто выкашляй это наружу! Пожалуйста!
Его согнуло пополам, и тут…
Послышался лающий звук. Джон из последних сил приподнялся и открыл рот.
Изо рта вылетел рой странных черных мошек. Они закружились вокруг Серафины, на глазах делаясь светлее и светлее, и скоро исчезли совсем.
Она сидела, едва веря собственным глазам.
Лицо Джона расслабилось, гримаса боли исчезла, на щеки и лоб вернулся обычный шоколадный оттенок. Он задышал ровно, хоть и часто, и в изнеможении откинулся на сырое сено.
Серафина подползла к нему и положила его большую тяжёлую голову к себе на колени.
— Ты — молодец, Джон Коффи, всё сделал правильно. И почему ты не поступил в Ильверморни? Ты же создан для Пакваджи.
— Для чего, мисс?
— Ильверморни — это школа, где я учусь. Она специально создана для таких, как ты и я — людей, обладающих уникальным даром. Волшебством. А Пакваджи — факультет целителей.
— Я не знаю, что это за школа. Я вообще не умею писать и читать. Верней, я могу написать…
— Я помню, Джон. Только своё имя.
— Да, мисс. Надо же, он всё еще здесь. Мокнет под дождём.
— Кто?
— Воробей, которому я помог. Видите, сидит вон там.
Серафина оглянулась.
И точно, под стрехой притулился промокший до самых косточек слёток. Он дрожал от холода, и его мокрые перышки слиплись от влаги.
— Бедняжка. Интересно, почему он не улетает?
— Наверное, ему просто некуда лететь, мисс. Он выпал из гнезда и теперь одинок. Совсем как я. Я не помню, чтобы у меня был хоть один родной человек.
— И давно ты без семьи?
Он вздрогнул.
— Я всегда был один, сколько себя помню. Один в полной темноте.
— Прости.
Внутри у Серафины что-то закололо, защемило, и слёзы вдруг сами собой полились из глаз.
— Не плачьте, мисс. Ведь это хорошо, что мы встретились. Я помог вам, а вы помогли мне. Теперь я знаю, что нужно делать, чтобы помогать всем, кому больно. Вы пожалели меня и научили, как расправляться с тьмой. И теперь мне будет не так страшно, как раньше.
— Правда? — она отерла пальцы о рукав и смахнула слезы с глаз.
— Правда. А сейчас я хочу уснуть. Я очень устал, мисс.
— Конечно, Джонни. Отдыхай.
— Вы ведь скоро уйдете?
— Я должна, Джонни, прости. Мой дом далеко, а школа — еще дальше.
Он уже мирно посапывал, изредка вздрагивая во сне.
Где-то далеко раздавались голоса Бернадетт, миссис и мистера Фуше, звавшие её. Удивительно, но она прекрасно их слышала и различала.
«Еще один дар Джона Коффи», — улыбнулась она сквозь слёзы.
А мокрый одинокий воробушек всё так же мирно продолжал дремать под стрехой.
Странная нега затопила всё тело, и выныривать из неё в реальность Серафине совсем не хотелось.
Но Джон… Неужели с ним опять начало твориться неладное?
Она открыла глаза и испуганно отпрянула. Всё было еще хуже.
Он согнулся пополам, серый, как привидение. Сейчас ему, пятнадцатилетнему подростку, можно было дать не двадцать лет, а все шестьдесят. Его корёжило; глаза вылезли из орбит, а язык вывалился изо рта, словно несчастного что-то душило изнутри.
Серафина мельком бросила взгляд собственную на ногу и поразилась: она была испачкана засохшей кровью, но идеально гладкая, без намека на страшную рану и совсем не болела.
«Это не сгусток забродившей, не нашедшей выхода магии, это то, что… он забрал у меня! И эта тьма такая же черная! Вот она-то его и убивает, — догадалась Серафина и, машинально одёрнув юбку, подползла к нему. — Убивает его, потому что не убила меня».
— Джонни! — сбивчиво залепетала она. — Джонни, послушай! Это не твоя магия, это чужая темная энергия. От неё можно избавиться. Наверное… Я понимаю, тебе очень больно, но попробуй прислушаться к себе, к тому, что творится у тебя внутри. Сможешь?
Она заглянула в его остекленевшие глаза. Всё белки были испещрены лопнувшими кровеносными сосудиками. На носу и подбородке была видна каждая пора, и Серафина с удивлением осознала, что всё видит идеально практически в потёмках.
— Моё зрение? Джон, это ты сделал? То, что я вижу в темноте, как кошка?
Он будто не слышал её: его хрипение с каждой секундой становилось громче, словно лёгкие готовы были разорваться на части.
«Нужно избавить его от этой тьмы, только как?»
Она схватила его за руку, ощутив, что на том месте, где совсем недавно была рана, остался лишь плотный шрам изогнутой формы.
— Джон! Ты слышишь меня? Сосредоточься, пожалуйста! — шум дождя мешал думать ясно. — Тебе нужно понять, где угнездилось то, что было моей болью, а потом…
Серафина растерялась. Что потом, она не знала. Не представляла, как можно избавиться от этой тьмы.
«Выдавить сквозь поры? Нет… Не то… Слишком долго. Пока протолкнешь эту гадость изнутри к коже, столько сил затратишь… Не то, всё не то»…
Она кашлянула и шмыгнула носом.
«А что если?»
Хрипение меж тем стало невыносимым: оно разрывало Джона на части, и глаза его почти закатились.
— Джон! Послушай! Представь, что хочешь откашляться! Вспомни, как ты отхаркиваешь мокроту! Собери всё, что сейчас в тебе есть тёмного и больного, и просто выкашляй это наружу! Пожалуйста!
Его согнуло пополам, и тут…
Послышался лающий звук. Джон из последних сил приподнялся и открыл рот.
Изо рта вылетел рой странных черных мошек. Они закружились вокруг Серафины, на глазах делаясь светлее и светлее, и скоро исчезли совсем.
Она сидела, едва веря собственным глазам.
Лицо Джона расслабилось, гримаса боли исчезла, на щеки и лоб вернулся обычный шоколадный оттенок. Он задышал ровно, хоть и часто, и в изнеможении откинулся на сырое сено.
Серафина подползла к нему и положила его большую тяжёлую голову к себе на колени.
— Ты — молодец, Джон Коффи, всё сделал правильно. И почему ты не поступил в Ильверморни? Ты же создан для Пакваджи.
— Для чего, мисс?
— Ильверморни — это школа, где я учусь. Она специально создана для таких, как ты и я — людей, обладающих уникальным даром. Волшебством. А Пакваджи — факультет целителей.
— Я не знаю, что это за школа. Я вообще не умею писать и читать. Верней, я могу написать…
— Я помню, Джон. Только своё имя.
— Да, мисс. Надо же, он всё еще здесь. Мокнет под дождём.
— Кто?
— Воробей, которому я помог. Видите, сидит вон там.
Серафина оглянулась.
И точно, под стрехой притулился промокший до самых косточек слёток. Он дрожал от холода, и его мокрые перышки слиплись от влаги.
— Бедняжка. Интересно, почему он не улетает?
— Наверное, ему просто некуда лететь, мисс. Он выпал из гнезда и теперь одинок. Совсем как я. Я не помню, чтобы у меня был хоть один родной человек.
— И давно ты без семьи?
Он вздрогнул.
— Я всегда был один, сколько себя помню. Один в полной темноте.
— Прости.
Внутри у Серафины что-то закололо, защемило, и слёзы вдруг сами собой полились из глаз.
— Не плачьте, мисс. Ведь это хорошо, что мы встретились. Я помог вам, а вы помогли мне. Теперь я знаю, что нужно делать, чтобы помогать всем, кому больно. Вы пожалели меня и научили, как расправляться с тьмой. И теперь мне будет не так страшно, как раньше.
— Правда? — она отерла пальцы о рукав и смахнула слезы с глаз.
— Правда. А сейчас я хочу уснуть. Я очень устал, мисс.
— Конечно, Джонни. Отдыхай.
— Вы ведь скоро уйдете?
— Я должна, Джонни, прости. Мой дом далеко, а школа — еще дальше.
Он уже мирно посапывал, изредка вздрагивая во сне.
Где-то далеко раздавались голоса Бернадетт, миссис и мистера Фуше, звавшие её. Удивительно, но она прекрасно их слышала и различала.
«Еще один дар Джона Коффи», — улыбнулась она сквозь слёзы.
А мокрый одинокий воробушек всё так же мирно продолжал дремать под стрехой.
Страница 5 из 5
