Восемьдесят последних дней

4. Июнь. Часть 2. Политика и адвокаты, суд и визит в Нору

Первые месяцы после падения Волдеморта были очень непростыми и для Министра Шеклболта, и для служащих Министерства. Увы, такова цена гражданской войны. К тому же Шеклболт, в отличие от Миллисенты Багнольд, не собирался закрывать глаза на необходимость реформ и тихо радоваться победе. Он был твердо убежден, что Магической Британии необходимы изменения, еще на заре карьера аврора, а время, проведенное на Даунинг-стрит, только укрепило эту уверенность. За годы службы он создал себе безупречную репутацию, и она помогла ему стать Министром, но одной репутации честного служаки для глобальных реформ мало: для престарелых традиционалистов Визенгамонта таковой служака находится на одном уровне с рядовым аврором, нет, они признавали лишь «право сильного». То бишь, Гарри Поттера. И, что было весьма кстати, у того была репутация светлого мага и поборника справедливости. Как там маглы говорят, «то, что доктор прописал», да? Так Поттер стал советником Министра. Франко до сих пор не знает, советником по какому вопросу он был. И до сих пор терпеть не может политику.

Сразу после Битвы за Хогвартс Кингсли с помощью Артура Уизли собрал группу министерских чиновников, которые однозначно не были причастны к деятельности Волдеморта. Они стали костяком нового Министерства. Это их вскоре назвали Отделом внутренней безопасности, кошмаром для коррумпированных и недобросовестных служащих. Они же за две недели вычистили Министерство от Пожирателей и им сочувствующих. Аврорат, подвергнувшийся проверке первым, весь май был на казарменном положении, допросы шли круглыми сутками. Сунувшийся было в эту епархию Поттер был поражен, как показания выбивались, и имел с Министром неприятный и непростой разговор, случившийся благодаря Перси Уизли за закрытыми дверями, а потому для широкой общественности оставшийся неизвестным. И вроде бы Министр с Поттером согласился, и вроде бы были приняты меры, но результата как такового Гарри не заметил. А желание стать аврором, таким же, как, например, Джош Теренс, который сорвался и избил сестер Кэрроу на допросе, пропало. Да, Гарри просветили, что Теренс — маглорожденный и его сестру и племянницу старшие Кэрроу запытали до смерти, да, слизеринки вели себя вызывающе, но, Мерлин свидетель, это не повод уподобляться Пожирателям и их хозяину!

Как бы то ни было, в июне начались суды над членами Ближнего круга и членами их семей. В специальном интервью, опубликованном в конце мая, Министр Шеклболт подчеркнул, что судить будут всех задержанных, ни один не будет ни заключен, ни отпущен без решения Визенгамонта, что будут учтены все смягчающие обстоятельства, что никого не кинут в Азкабан без весомой причины.

Таким образом, суд над Малфоями должен был стать показательным. Это понимал даже Гарри. Можно сказать, Магическая Британия затаила дыхание, ожидая решения суда: каков вердикт — таковы и тенденции.

Лучше всех это понимали адвокаты Малфоев. У них не было ни малейшего желания бодаться с Министерством. Франко готов поставить сотню галеонов против ломанного кната, что ни Раймонд Англси, ни Джефри Бредшоу не сделали бы ничего, что выходило бы за рамки контракта. И Поттера пригласили лишь для того, чтобы узнать позицию Министра.

Ничего этого, разумеется, Гарри Поттер даже не подозревал. Он даже не знал, чем солиситор отличается от барристера. Он ожидал вопросов о Малфоях, об известных Поттеру фактах и обстоятельствах, которые могли бы если не оправдать семью, то минимизировать срок, а получил полный двусмысленности разговор и неясные, завуалированные намеки, которые, как истинный гриффиндорец, Поттер не понимал и понимать не хотел. А вот Англси и Брэдшоу явно учились на Слизерине, а потому, когда Гарри надоели словесные кружева, которые плел Брэдшоу (а барристер был на них большой мастер), советник Министра напомнил присутствующим, на каком факультете учился, и попросил Англси перейти к делу. Франко всегда был человеком первого впечатления, и широкая улыбка Брэдшоу напомнила ему незабвенного Локхарта, а изящность словесных конструкций вызвала в нем острый приступ неприязни, основанный на собственном неумении так играть словами и голосом. Менее громогласный Раймонд Англси, одетый в простую темно-серую мантию без каких-либо украшений, вызывал больше приязни: Гарри сразу отметил внимательный взгляд солиситора. Этот человек был явно готов слушать, а не играть словами, а Поттер уже успел устать от пустого красноречия в Визенгамонте.