Возлагаю крест

— Быстрее, Попрыгун, — сказал ей просто для формы. Всё равно ведь не станет торопиться в таком важном деле.

Только я называл Алёнку так же, как её любимую игрушку, яйцеголового уродца на пружинке, который выпрыгивал из нарядной коробочки. Попрыгун быстро сломался. А его имя прилипло к подросшей непоседе.

Дочка оторвала глаза от своего отражения в зеркале, глянула на меня и сказала обидчиво:

— Только и слышу — быстрее да быстрее. Это твоё любимое слово? Ты, папа, других не знаешь?

— Знаю. Пошевеливайся, черепашка. Поспеши, улитка. Опоздаем, — ответил я с показной строгостью.

— Куда опоздаем-то? — проворчала дочка и вновь перевела взгляд на зеркало.

Я закрыл глаза, переживая момент тревожной и щемящей нежности. Оставалась бы всегда такой — не малышка, но и не девушка. Ершистый подросток-пятиклашка, трогательный и милый.

Нагнулся и шепнул в ухо, скрытое за плотным, с пуховой нитью, трикотажем:

— В школу, Попрыгун, в школу. Или ты хочешь, чтобы Вера-рёва снова замечание написала?

Вера Револьдовна, дочкин классный руководитель, педантично записывала в дневники все проступки.

— Не напишет, — последовал авторитетный ответ.

— Почему? Она исправилась? — спросил я.

— Потому. Я же умерла, — обыденно и от этого особенно страшно вымолвила моя дочь.

Руки сами сжали худенькие плечики в светло-сиреневой пихоре. Нельзя так шутить, Попрыгун! Нельзя!

Я глянул в зеркало поверх дрожавшего от моего дыхания помпона из крашеного пуха.

Перед глазами — ужасная фотография из уголовного дела, которую мне и только мне с непонятной целью показал следователь как раз перед похоронами. Вспухший кровавым шишаком глаз, вместо щёк — месиво. Багровый мех распахнутой пихоры. Выпотрошенное маленькое тельце.

Нет!

О Господи, нет!

Не-е-ет!

Прихожая, зеркало, ковролин на полу, шкаф, светильники завертелись, падая во тьму.

— Папа!

Голос донёсся откуда-то издалека, словно шум волн в ракушке.

Я приоткрыл веки.

Сумрак, надо мной — размытая тень. Наклонилась, протянула руку. Тонкую, с длинными «музыкальными» пальчиками. С перламутрово-розовыми ноготками — а лак-то из маминой косметички. И фенечки из личной коллекции. По этой ручонке я опознал дочку в морге, потому что тело было прикрыто чем-то вроде клеёнки, из-под которой виднелся край белой простыни с пятнами.

Я прижался к хрупкой ладошке лицом, как тогда, в маленькой комнате, куда втолкнули каталку. Холод… И запах — мерзкий, химический.

Всё вокруг зашлось в диком, противоестественном звуке… Надрывался звонок.

Я поднялся, накинул халат. Оттолкнул ногой пустую бутылку. И тут же подвернулась ещё одна. Чуть было не упал, но удержался. Еле доплёся до двери, открыл.

Анна Петровна, тёща… Господи, да оставьте вы меня в покое!

Нет, не выкрикнул, только подумал.

Тёща оттолкнула меня, прошла на кухню. На пыльном ковролине остались крохотные комки снега с её сапог.

Анна Петровна выгрузила из сумки кастрюльку и несколько пластиковых контейнеров и только потом сказала:

— Здравствуй, что ли… Пьёшь целыми днями? О себе не думаешь, так хоть бы о Леночке вспомнил. Ей ещё тяжелее, чем тебе.

Я прижался любом к дверному косяку и что есть силы сжал челюсти.

Только бы не закричать, только бы не завыть! Сдержаться и не разворотить этот поганый мир… с тёщей и кастрюльками.

Хлопнула дверца холодильника.

— Так, а это что такое? С ума сошёл — не жрать ничего? Голодом решил себя заморить? Позавчера на девятинах белую хлестал, ни блина, ни ложки кутьи не съел. Перед людьми стыдно.

Что-то металлически грохнуло, звякнуло.

Господи… Господи… — Слава, — послышался слёзный и жалкий шёпот.

— Славочка… Что ж ты творишь-то, а?

Я закусил кулак.

— Деда с инфрактом увезли. К Леночке меня не пустили — нельзя… Слава, ты ж теперь один у меня. Только на тебя надежда.

Я глянул на Анну Петровну. Ещё десять дней назад моложавая, стильная женщина сейчас напомнила выцветшую от времени фотографию.

— Слава, что делать? Как жить теперь?

Я еле сдержался, чтобы не заорать. Да ничего не делать, черти б вас всех забрали! И не жить!

Тёща подошла вплотную и выдохнула прямо в лицо:

— Алёнка-то вчера к Ивану приходила!

Запах больных дёсен и каких-то сердечных капель чуть не вывернул наизнанку.

Я усадил на стул трясшуюся от плача тёщу, поставил чайник на плиту.

Иван Иванович любил внучку безумно. Он много работал до пенсии, возглавлял уголовный розыск, и воспитание дочери как-то прошло мимо. Зато Алёнка завоевала ментовскую душу первым младенческим «агу». Тесть баловал дочку пуще всех нас вместе взятых. Но Алёнка, ртутно-непоседливая, языкастая девица, слушалась его беспрекословно. Слова «расскажу деду» стали для неё настоящей уздой.