Владимир Ипполитович Безвременьев (самым внезапным и коварнейшим образом), обнаружил, что прежний ход вещей, ему, как будто, и не подвластен. И ведь, вроде как, и нельзя было ничего поделать. Быть может потому, — что для этого требовалось найти ту точку отсчета, с которой стабильный (до сих пор) круговорот жизни — принялся идти: в одном ему известном порядке…
6 мин, 3 сек 12349
Или просто, что было уже значительно вернее, — беспорядке. Потому как — как же это еще называть? (Причем, стоило заметить, что какого-то особого — так сказать, суматошного порядка — еще, вроде как, и не было. Просто, в одночасье… все словно стало с головы на ноги. Ну, или — с ног на голову. В зависимости, от того, как у кого стояло раньше).
В общем, Владимир Ипполитович заметил… даже нет… Владимир Ипполитович, как-то странно обратил внимание, — что привычный закон мироздания — как бы разом потерял свою актуальность. И, теперь, кажется (может, действительно, пока только кажется), — что все самым неожиданным образом изменилось.
Первым звоночком было необъяснимое желание Безвременьева перечитать старые книги из собственной библиотеки, насчитывающей несколько тысяч томов. Да, не абы какие — а те, которые аккурат (и не только самим Владимиром Ипполитовичем) относились к так называемой детско-юношеской литературе. Жюль Верн, Даниэль Дэфо, Герберт Уэльс, Чарльз Диккенс, Фенимор Купер… и кроме них: Бальзак, Стендаль, Мериме, и тому прочие (включая многочисленных русских классиков XVIII-XIX вв.) — неожиданно завладели его сознанием. Причем, что поистине оказалось удивительным, Безвременьев (как будто бы) ощутил прикосновение к тайне… той тайне, завесу над которой приоткрывает любой нормальный подросток 12-14 лет (а то и значительно раньше, например, большинство из перечисленных автором сам Безвременьев прочитал еще в 8 — 10 лет), — и после… к ней (тайне) уже не возвращаются. И не потому, что как-то там, разочаровался в некогда любимых книгах. Совсем даже нет. Просто он, — перешёл на другой, следующий, этап в своем интеллектуальном развитии; и вполне объяснимо, — что уже там, — появились другие, новые авторы. (И у нашего героя, до сих пор, все шло самым, как говорится, надлежащим образом. Тем более, что, в какой-то мере, чтение книг он сделал своей профессией, работая преподавателем на кафедре мировой литературы одного из недавно открывшихся Питерских ВУЗов. А до того, — тоже не бездействовал; занимаясь наукой — филологией, — и защитив кандидатскую диссертацию, — что в его тридцать лет — в принципе, было неплохо).
Столкнувшись с подобным своим желанием — Владимир Ипполитович, самым незавидным образом, опечалился. Что случилось? Почему он, как-то вдруг, стал испытывать наслаждение от той литературы, к которой, (как надеялся), — уже никогда не прикоснется? (Ну, может, только разве, чтобы вспомнить какие отдельные моменты из прочитанных книг: пожурить, там, сына-школьника, или проверить некоторых студентов, выбравших в качестве темы — что-нибудь из подобных произведений… ).
Но, что было поистине, самым печальным — доцент Безвременьев испытал необъяснимое (в его нынешнем образе — знатока литературы) удовольствие от прочитанного. При том (а это было, пожалуй, уже — не вторым звоночком, — а первым симптомом), к действительно интеллектуальной прозе, — он, вдруг, самым неожиданным образом охладел. А что было еще точнее, — вдруг как-то разом, — перестал ее понимать. Практически в одночасье, она стала (для него) — скучной (если не сказать — занудной), и неинтересной.
А, ведь, было время… Когда с удивительнейшим наслаждением (и даже — трепетом) он открывал томики: Кафки, Борхеса, Кортасара, Воннегута, Джойса, Набокова, Белого, Мариенгофа… Буквально зачитывался произведениями Камю, Сартра, Кундеры, Маркеса, Стейнбека, Бэнкса, Гари, Аксенова, Довлатова, Битова, Сологуба… Куда все ушло?
Все куда-то безвозвратно ушло… Этой прозы, Безвременьев, теперь (в лучшем случае) не понимал; в худшем… в худшем он, — вообще не мог прочитать ни строчки; задаваясь вопросом, — о чем здесь написано…
И ведь, быть может, ему бы следовало с кем поговорить? Спросить совета… А то, — и просто поговорить; чтобы, по реакции собеседника, (например), — попытаться понять: что же это с ним, с Владимиром Ипполитовичем Безвременьевым, происходит… Но вот в том-то и дело — что-либо подобное почти изначально исключалось. И не потому, что Безвременьев чего-то опасался (хотя, бесспорно, было и это; причем он не то что опасался, а самым настоящим образом боялся; именно — боялся); и даже не потому, что Владимир Ипполитович не знал, как ему правильно — подойти к чему-то подобному. Совсем нет. Вернее — не это было главное. Основным (тем, что напрочь перекрывало, возникшее было, желание) было то, что у Безвременьева, просто, не было на примете человека, с кем он мог бы так просто взять, да пообщаться.
Одних он считал — завистниками (а потому — сразу обманут, навредят, разнесут дурную весть по институту и городу); других — откровенными дураками (не поймут, испоганят смысл, исковеркают правду); третьих… впрочем, третьих-то уже и не было. Но даже, если б кто случайно и объявился бы, — то он сразу же оказался бы зачислен в стан и первых, и вторых, и воображаемых третьих, четвертых, пятых… десятых… ).
Что было делать Безвременьеву? Сложилась довольно парадоксальная ситуация, которую он, вдруг, наметил разрешить, причем, самым неожиданным образом.
В общем, Владимир Ипполитович заметил… даже нет… Владимир Ипполитович, как-то странно обратил внимание, — что привычный закон мироздания — как бы разом потерял свою актуальность. И, теперь, кажется (может, действительно, пока только кажется), — что все самым неожиданным образом изменилось.
Первым звоночком было необъяснимое желание Безвременьева перечитать старые книги из собственной библиотеки, насчитывающей несколько тысяч томов. Да, не абы какие — а те, которые аккурат (и не только самим Владимиром Ипполитовичем) относились к так называемой детско-юношеской литературе. Жюль Верн, Даниэль Дэфо, Герберт Уэльс, Чарльз Диккенс, Фенимор Купер… и кроме них: Бальзак, Стендаль, Мериме, и тому прочие (включая многочисленных русских классиков XVIII-XIX вв.) — неожиданно завладели его сознанием. Причем, что поистине оказалось удивительным, Безвременьев (как будто бы) ощутил прикосновение к тайне… той тайне, завесу над которой приоткрывает любой нормальный подросток 12-14 лет (а то и значительно раньше, например, большинство из перечисленных автором сам Безвременьев прочитал еще в 8 — 10 лет), — и после… к ней (тайне) уже не возвращаются. И не потому, что как-то там, разочаровался в некогда любимых книгах. Совсем даже нет. Просто он, — перешёл на другой, следующий, этап в своем интеллектуальном развитии; и вполне объяснимо, — что уже там, — появились другие, новые авторы. (И у нашего героя, до сих пор, все шло самым, как говорится, надлежащим образом. Тем более, что, в какой-то мере, чтение книг он сделал своей профессией, работая преподавателем на кафедре мировой литературы одного из недавно открывшихся Питерских ВУЗов. А до того, — тоже не бездействовал; занимаясь наукой — филологией, — и защитив кандидатскую диссертацию, — что в его тридцать лет — в принципе, было неплохо).
Столкнувшись с подобным своим желанием — Владимир Ипполитович, самым незавидным образом, опечалился. Что случилось? Почему он, как-то вдруг, стал испытывать наслаждение от той литературы, к которой, (как надеялся), — уже никогда не прикоснется? (Ну, может, только разве, чтобы вспомнить какие отдельные моменты из прочитанных книг: пожурить, там, сына-школьника, или проверить некоторых студентов, выбравших в качестве темы — что-нибудь из подобных произведений… ).
Но, что было поистине, самым печальным — доцент Безвременьев испытал необъяснимое (в его нынешнем образе — знатока литературы) удовольствие от прочитанного. При том (а это было, пожалуй, уже — не вторым звоночком, — а первым симптомом), к действительно интеллектуальной прозе, — он, вдруг, самым неожиданным образом охладел. А что было еще точнее, — вдруг как-то разом, — перестал ее понимать. Практически в одночасье, она стала (для него) — скучной (если не сказать — занудной), и неинтересной.
А, ведь, было время… Когда с удивительнейшим наслаждением (и даже — трепетом) он открывал томики: Кафки, Борхеса, Кортасара, Воннегута, Джойса, Набокова, Белого, Мариенгофа… Буквально зачитывался произведениями Камю, Сартра, Кундеры, Маркеса, Стейнбека, Бэнкса, Гари, Аксенова, Довлатова, Битова, Сологуба… Куда все ушло?
Все куда-то безвозвратно ушло… Этой прозы, Безвременьев, теперь (в лучшем случае) не понимал; в худшем… в худшем он, — вообще не мог прочитать ни строчки; задаваясь вопросом, — о чем здесь написано…
И ведь, быть может, ему бы следовало с кем поговорить? Спросить совета… А то, — и просто поговорить; чтобы, по реакции собеседника, (например), — попытаться понять: что же это с ним, с Владимиром Ипполитовичем Безвременьевым, происходит… Но вот в том-то и дело — что-либо подобное почти изначально исключалось. И не потому, что Безвременьев чего-то опасался (хотя, бесспорно, было и это; причем он не то что опасался, а самым настоящим образом боялся; именно — боялся); и даже не потому, что Владимир Ипполитович не знал, как ему правильно — подойти к чему-то подобному. Совсем нет. Вернее — не это было главное. Основным (тем, что напрочь перекрывало, возникшее было, желание) было то, что у Безвременьева, просто, не было на примете человека, с кем он мог бы так просто взять, да пообщаться.
Одних он считал — завистниками (а потому — сразу обманут, навредят, разнесут дурную весть по институту и городу); других — откровенными дураками (не поймут, испоганят смысл, исковеркают правду); третьих… впрочем, третьих-то уже и не было. Но даже, если б кто случайно и объявился бы, — то он сразу же оказался бы зачислен в стан и первых, и вторых, и воображаемых третьих, четвертых, пятых… десятых… ).
Что было делать Безвременьеву? Сложилась довольно парадоксальная ситуация, которую он, вдруг, наметил разрешить, причем, самым неожиданным образом.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
