Жизнь Антона была полна необыкновенных приключений, но знаменитым он стал в эти двадцать семь минут.
353 мин, 37 сек 7384
Он остановился и с размаху ударил себя в щеку:
— Ой, арбузник я, арбузник!
На пруду что-то легонько бултыхнулось. И у самого берега, дразнясь, квакнула лягва.
Через день Антон сидел в кафе с Бобом Цветочкиным, Димочкой и Ладой. Настроение у Антона было скверное. Сосредоточенно сопя, он пытался через соломинку высосать сливки из стакана «кофе-гляссе». Это было трудное и необычное занятие. Сливки пузырились и разлетались брызгами.
— Ну, что вы такой кисляй сегодня? — спросила Лада. — Расскажите что-нибудь из волжской жизни.
Антон молчал. Лада подсела поближе:
— Отчего вы такой грустный-грустный?
— Вовсе я не грустный-грустный-грустный, — хмуро отвернулся Антон.
— Сейчас я его живо развеселю! — воскликнул Димочка и сделал жест фокусника. — Делаю раз! Два! Алле, гоп! — И он вынул из портфеля журнал.
Закрывая от Антона, он показал что-то Ладе. Та восхищенно всплеснула руками. Димочка повернул журнал обложкой к Антону. Во всю обложку спортивного журнала большого формата был напечатан портрет Антона. Антон был великолепен. Он был изображен во всем своем голкиперском величии: в свитере, в перчатках, с мячом. Антон схватил журнал обеими руками. Так крупно его еще никогда не печатали.
— Так это я тут? Ох ты, черт, а?!
По-детски обрадованными глазами он обводил присутствующих, всматривался в журнал, отводил его в сторону, смотрел издали.
— Вот так петрушка! Ай да Антон-тамада! А ничего ведь парень, типичный Кандидов.
Он так фыркнул в соломинку, что пена и сливки веером брызнули на окружающих. Потом он вдруг встал.
— Вот нашим-то сюрприз, — сказал он. Голос его потеплел.
Его не отпускали. Лада повисла у него на руке. Антон осторожно высвободился:
— Неловко, и так третий день носа на работу не кажу.
— Не умеете вы себя поставить, — сказал Цветочкин своим обычным методическим голосом. — Вот я, например. Я прежде всего спортсмен. Ну хорошо, спортсмен с завода «Магнето». Но утомляться на производстве? Зачем мне это? Есть масса специальных приемов неработы в конце концов. Я занят прежде всего на тренировке — раз, массаж — два, моцион — три. Отдых после матча нужен, как по-вашему? Безусловно. Четвертое — обдумать методу требуется время? У меня все время расписано. Куда же вы?
… Ребята работали у малого гидроканала. Настя нагнулась, просовывая руку в заевший механизм. Она провела пальцем по мотору, потом вытащила руку. Палец был в ржавой грязи.
— Вот вам ваш знаменитый Антон! — сказал в сердцах Бухвостов.
— Да, забурел работничек, — огорчился Фома.
В эту минуту вошел возбужденный Антон.
Яркий галстук его развевался на ходу, как флаг. Среди усталых, выпачканных товарищей он выглядел франтом и бездельником. Он почувствовал это. Пыл с него слетел, но по инерции он протягивал уже журнал со своим портретом на обложке:
— Вот, глядите!
Все молчали.
— Тебя вот куда глядеть поставили, а ты? — укоризненно сказал Фома.
Бухвостов сгоряча схватил руку Антона и ткнул ее в засорившийся механизм:
— Тебя это нисколечко не занимает…. лишь бы о тебе шумели, и больше ничего…
Антон резко вырвал свою руку.
— Пошел к черту! — сказал он. — Не приставай! — и вышел, хлопнув дверью.
Антона вообще перестало занимать все, что происходило в общежитии. Карасик встречал его в разных местах, и всюду он был весел и общителен, дома он напускал на себя вид томный, тоскующий. У него произошло еще несколько стычек с Бухвостовым. Даже с миролюбивым Фомой он перестал ладить.
После одной из таких размолвок с Антоном Фома и Бухвостов едва не рассорились между собой.
— Он думает, Коля, что все дело в зависти. Будто мы его карьеру заедаем, дурака!
— Это ты, может быть, завидуешь, — обиделся Бухвостов.
— Я? Вот те здравствуйте! Уж кто бы говорил, кажется… Я ведь тоже глаза имею…
— Ну, и что же ты видишь своими глазами?
— Это уж мое дело, что я вижу. У тебя очков не прошу.
— Ну и молчи тогда!
— И молчу.
Антона очень редко можно было теперь застать дома. И с Карасиком он перестал вести ночные дружеские разговоры, когда сквозь тьму они тянулись друг к другу на огонек папиросы. Карасик долго набирался духу, но в конце концов решился:
— Слушай, Антон, что с тобой такое?
— А что? — неохотно отозвался Антон. — Ничего особенного.
— Да какой-то ты такой стал…
— Какой?
— А ты что, сам не понимаешь?
— Бросьте вы это!
Разговор шел в темноте, но Карасик слышал, как Кандидов сел на кровать.
— Что такое, в самом деле? Вечно улыбаться я вам должен, что ли?
— Улыбаться необязательно. Глупости ты, Антон, болтаешь… Я просто не понимаю, не то ты нарочно тоску напускаешь, не то правда что-нибудь у тебя не ладится. Но раз не хочешь отвечать, не надо.
Карасик шумно повернулся к стенке.
— Что ж, тоска растит человека — это дрожжи, человек всходит от нее.
По тому, как гладко выговорилось это у неловкого на язык Антона, Карасик понял, что Кандидов повторяет чужие слова.
— Ой, арбузник я, арбузник!
На пруду что-то легонько бултыхнулось. И у самого берега, дразнясь, квакнула лягва.
Через день Антон сидел в кафе с Бобом Цветочкиным, Димочкой и Ладой. Настроение у Антона было скверное. Сосредоточенно сопя, он пытался через соломинку высосать сливки из стакана «кофе-гляссе». Это было трудное и необычное занятие. Сливки пузырились и разлетались брызгами.
— Ну, что вы такой кисляй сегодня? — спросила Лада. — Расскажите что-нибудь из волжской жизни.
Антон молчал. Лада подсела поближе:
— Отчего вы такой грустный-грустный?
— Вовсе я не грустный-грустный-грустный, — хмуро отвернулся Антон.
— Сейчас я его живо развеселю! — воскликнул Димочка и сделал жест фокусника. — Делаю раз! Два! Алле, гоп! — И он вынул из портфеля журнал.
Закрывая от Антона, он показал что-то Ладе. Та восхищенно всплеснула руками. Димочка повернул журнал обложкой к Антону. Во всю обложку спортивного журнала большого формата был напечатан портрет Антона. Антон был великолепен. Он был изображен во всем своем голкиперском величии: в свитере, в перчатках, с мячом. Антон схватил журнал обеими руками. Так крупно его еще никогда не печатали.
— Так это я тут? Ох ты, черт, а?!
По-детски обрадованными глазами он обводил присутствующих, всматривался в журнал, отводил его в сторону, смотрел издали.
— Вот так петрушка! Ай да Антон-тамада! А ничего ведь парень, типичный Кандидов.
Он так фыркнул в соломинку, что пена и сливки веером брызнули на окружающих. Потом он вдруг встал.
— Вот нашим-то сюрприз, — сказал он. Голос его потеплел.
Его не отпускали. Лада повисла у него на руке. Антон осторожно высвободился:
— Неловко, и так третий день носа на работу не кажу.
— Не умеете вы себя поставить, — сказал Цветочкин своим обычным методическим голосом. — Вот я, например. Я прежде всего спортсмен. Ну хорошо, спортсмен с завода «Магнето». Но утомляться на производстве? Зачем мне это? Есть масса специальных приемов неработы в конце концов. Я занят прежде всего на тренировке — раз, массаж — два, моцион — три. Отдых после матча нужен, как по-вашему? Безусловно. Четвертое — обдумать методу требуется время? У меня все время расписано. Куда же вы?
… Ребята работали у малого гидроканала. Настя нагнулась, просовывая руку в заевший механизм. Она провела пальцем по мотору, потом вытащила руку. Палец был в ржавой грязи.
— Вот вам ваш знаменитый Антон! — сказал в сердцах Бухвостов.
— Да, забурел работничек, — огорчился Фома.
В эту минуту вошел возбужденный Антон.
Яркий галстук его развевался на ходу, как флаг. Среди усталых, выпачканных товарищей он выглядел франтом и бездельником. Он почувствовал это. Пыл с него слетел, но по инерции он протягивал уже журнал со своим портретом на обложке:
— Вот, глядите!
Все молчали.
— Тебя вот куда глядеть поставили, а ты? — укоризненно сказал Фома.
Бухвостов сгоряча схватил руку Антона и ткнул ее в засорившийся механизм:
— Тебя это нисколечко не занимает…. лишь бы о тебе шумели, и больше ничего…
Антон резко вырвал свою руку.
— Пошел к черту! — сказал он. — Не приставай! — и вышел, хлопнув дверью.
Антона вообще перестало занимать все, что происходило в общежитии. Карасик встречал его в разных местах, и всюду он был весел и общителен, дома он напускал на себя вид томный, тоскующий. У него произошло еще несколько стычек с Бухвостовым. Даже с миролюбивым Фомой он перестал ладить.
После одной из таких размолвок с Антоном Фома и Бухвостов едва не рассорились между собой.
— Он думает, Коля, что все дело в зависти. Будто мы его карьеру заедаем, дурака!
— Это ты, может быть, завидуешь, — обиделся Бухвостов.
— Я? Вот те здравствуйте! Уж кто бы говорил, кажется… Я ведь тоже глаза имею…
— Ну, и что же ты видишь своими глазами?
— Это уж мое дело, что я вижу. У тебя очков не прошу.
— Ну и молчи тогда!
— И молчу.
Антона очень редко можно было теперь застать дома. И с Карасиком он перестал вести ночные дружеские разговоры, когда сквозь тьму они тянулись друг к другу на огонек папиросы. Карасик долго набирался духу, но в конце концов решился:
— Слушай, Антон, что с тобой такое?
— А что? — неохотно отозвался Антон. — Ничего особенного.
— Да какой-то ты такой стал…
— Какой?
— А ты что, сам не понимаешь?
— Бросьте вы это!
Разговор шел в темноте, но Карасик слышал, как Кандидов сел на кровать.
— Что такое, в самом деле? Вечно улыбаться я вам должен, что ли?
— Улыбаться необязательно. Глупости ты, Антон, болтаешь… Я просто не понимаю, не то ты нарочно тоску напускаешь, не то правда что-нибудь у тебя не ладится. Но раз не хочешь отвечать, не надо.
Карасик шумно повернулся к стенке.
— Что ж, тоска растит человека — это дрожжи, человек всходит от нее.
По тому, как гладко выговорилось это у неловкого на язык Антона, Карасик понял, что Кандидов повторяет чужие слова.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 68 из 100
