Жизнь Антона была полна необыкновенных приключений, но знаменитым он стал в эти двадцать семь минут.
353 мин, 37 сек 7391
— Ну, давай, что ли, по-волжски… по нашему, выпьем расставальную…
Он достал из шкафа бутылку, две рюмки. Горлышко бутылки тренькнуло и запрыгало по краю рюмки… Но он справился и налил Карасику и себе. Оба не глядели в глаза друг другу.
— Ну, — Антон поднял рюмку, — кланяйся нашим… вашим, то есть. А Насте скажешь… Нет, ничего не надо. Все это одна петрушка… — Он вздохнул. — Скажи, Женька, одно напоследок. Можно тебя спросить? Ведь был ты, в общем, хлюпик. Откуда, спрашивается, у тебя это взялось, что не собьешь теперь?
— Дурак ты, Тошка! — сказал Карасик, беря рюмку.
И за учителей своих
Заздравный кубок поднимает, -
проговорил он и выпил, не поморщившись, глядя на Антона непомутившимися, ясными и печальными глазами.
Груша сидела на сундучке. Всем было не до нее. Тошка прошел сверху с вещами. Она, обнадежившись, радостно вскочила.
— Тебя еще тут не хватало! — процедил сквозь зубы Антон и вышел на улицу.
— Вот попала-то, батюшки, не вовремя! — причитала Груша.
Она не понимала, что же произошло, но видела, что у ребят стряслось горе.
Карасик даже не взглянул на нее. Бухвостов удивленно кивнул и отвернулся. И даже радушный Фома не сказал ей своего обычного «чай да сахар, милости прошу к нашему шалашу». А она ехала с такими надеждами… Правда, Антон не ответил на ее письмо, где она сообщала о предстоящем своем приезде и намерении учиться в Москве. Она сидела на сундучке одинокая и никому не нужная, чужая. Из-под двери дуло. По тугим, загорелым щекам поползли обидные капли. Мама Фрума спохватилась и подошла к ней. Она все выспросила, все узнала. Аккуратненькая, участливая старушка показалась Груше в эту минуту самой родной на свете.
— Ах, эти футбольщики, — говорила мама Фрума, — они расшумятся, так это не дай бог! Антон, положим, тоже хорош. Мальчики для него так старались, а от него одно огорчение… Ну, идемте уж.
Груша привезла целый мешок с арбузами. Полосатые спелые шары выкатились на стол.
— Надо угостить мальчиков! — воскликнула мама Фрума.
И через несколько минут она уже бегала по комнатам, разнося угощение, и утешала. На все случаи жизни у нее было заготовлено одно всеисцеляющее утешение.
— Как вы думаете, — спрашивала мама Фрума, — сколько жителей всего на свете?
— Да около двух миллиардов, — отвечали Фома, Бухвостов, Карасик.
Она задавала этот вопрос в каждой комнате всем по очереди.
— Так на свете, самое лучшее, минимум два миллиарда неприятностей и огорчений, — говорила мама Фрума. — Так стоит из-за каждого убиваться?
— Действительно, одна двухмиллиардная мировой скорби! — невесело смеялся Карасик.
Груша сидела в комнате Насти. На столе перед Настей лежал арбуз, светло-зеленый, матовый. Печально припав к холодной корке головой, Настя что-то выцарапывала перочинным ножичком.
— А тебя что, Антон выписал? — спросила она как можно равнодушнее.
Но Груша почувствовала ревнивое любопытство в ее голосе.
— Ой, Настенька, вы не думайте! — заторопилась она.
Она все рассказала, как она готовилась на Волге, зачем она приехала. Перед Грушей стояла тарелка, полная арбузных корок. Тараторя, Груша звучно выплевывала семечки, и они сочно щелкали о тарелку.
— А Евгений Григорьевич у вас есть? — спросила вдруг застенчиво Груша.
— А кто это? — не сообразила сразу Настя.
— Ну, вот этот деликатный такой, который в газете печатается. Вы его как, Карасиком кличете?
— Ах, Карасик! — засмеялась Настя. Она поняла вдруг смущение Груши. Ей стало весело.
А в соседней комнате хмуро расхаживал Бухвостов. Вприпрыжку за ним бегал Фома.
— Вот тебе и выиграли первенство, вот тебе и выиграли первенство!
— Уйди, говорю!
— И уйду, дождешься. Сам, один играй.
Крупная, дородная, сидела перед маленькой Настей Груша Проторова. Внезапно Настя почувствовала доверие к этой большой, сильной девушке. Она чем-то напоминала Насте Антона.
— Груша, не вернется он, — сказала Настя.
— Кто, Тошка-то? Очухается — сам придет. Я их, грузчиков, породу наизусть знаю, все такие. У, демон!
В соседней комнате Бухвостов и Фома уплетали арбуз. Они с носом по самые глаза погрузились в сладкую хрустящую мякоть. Говорили с полными ртами.
— По-твоему, перегиб? — спрашивал Бухвостов.
— По-моему, Коля, перегиб, — отвечал Фома, спешно жуя. — Он хоть и гад, конечно, но парень ничего.
— Гад, но ничего, — соглашался Бухвостов.
Человек, возвращающийся из долгого отсутствия домой в предвкушении счастливой встречи и семейных радостей, но заставший на месте своего дома головешки пожарища, поймет чувства, испытанные Баграшом. Все, казалось, полетело к черту. Едва Баграш вошел в общежитие, как наблюдательный его глаз подметил катастрофические приметы. Полы были не подметены, чертежи валялись где попало. На некоторых из них лежал слой пыли. Баграш понял, что без него произошло что-то неладное. Когда ребята вернулись с работы, он поговорил со всеми по очереди.
— Всех повышибать вас! — слышалось из комнаты Баграша. — На поле вы туда-сюда, команда, а так — сброд!
Из педагогических соображений Баграш нарочно сгущал краски.
Он достал из шкафа бутылку, две рюмки. Горлышко бутылки тренькнуло и запрыгало по краю рюмки… Но он справился и налил Карасику и себе. Оба не глядели в глаза друг другу.
— Ну, — Антон поднял рюмку, — кланяйся нашим… вашим, то есть. А Насте скажешь… Нет, ничего не надо. Все это одна петрушка… — Он вздохнул. — Скажи, Женька, одно напоследок. Можно тебя спросить? Ведь был ты, в общем, хлюпик. Откуда, спрашивается, у тебя это взялось, что не собьешь теперь?
— Дурак ты, Тошка! — сказал Карасик, беря рюмку.
И за учителей своих
Заздравный кубок поднимает, -
проговорил он и выпил, не поморщившись, глядя на Антона непомутившимися, ясными и печальными глазами.
Груша сидела на сундучке. Всем было не до нее. Тошка прошел сверху с вещами. Она, обнадежившись, радостно вскочила.
— Тебя еще тут не хватало! — процедил сквозь зубы Антон и вышел на улицу.
— Вот попала-то, батюшки, не вовремя! — причитала Груша.
Она не понимала, что же произошло, но видела, что у ребят стряслось горе.
Карасик даже не взглянул на нее. Бухвостов удивленно кивнул и отвернулся. И даже радушный Фома не сказал ей своего обычного «чай да сахар, милости прошу к нашему шалашу». А она ехала с такими надеждами… Правда, Антон не ответил на ее письмо, где она сообщала о предстоящем своем приезде и намерении учиться в Москве. Она сидела на сундучке одинокая и никому не нужная, чужая. Из-под двери дуло. По тугим, загорелым щекам поползли обидные капли. Мама Фрума спохватилась и подошла к ней. Она все выспросила, все узнала. Аккуратненькая, участливая старушка показалась Груше в эту минуту самой родной на свете.
— Ах, эти футбольщики, — говорила мама Фрума, — они расшумятся, так это не дай бог! Антон, положим, тоже хорош. Мальчики для него так старались, а от него одно огорчение… Ну, идемте уж.
Груша привезла целый мешок с арбузами. Полосатые спелые шары выкатились на стол.
— Надо угостить мальчиков! — воскликнула мама Фрума.
И через несколько минут она уже бегала по комнатам, разнося угощение, и утешала. На все случаи жизни у нее было заготовлено одно всеисцеляющее утешение.
— Как вы думаете, — спрашивала мама Фрума, — сколько жителей всего на свете?
— Да около двух миллиардов, — отвечали Фома, Бухвостов, Карасик.
Она задавала этот вопрос в каждой комнате всем по очереди.
— Так на свете, самое лучшее, минимум два миллиарда неприятностей и огорчений, — говорила мама Фрума. — Так стоит из-за каждого убиваться?
— Действительно, одна двухмиллиардная мировой скорби! — невесело смеялся Карасик.
Груша сидела в комнате Насти. На столе перед Настей лежал арбуз, светло-зеленый, матовый. Печально припав к холодной корке головой, Настя что-то выцарапывала перочинным ножичком.
— А тебя что, Антон выписал? — спросила она как можно равнодушнее.
Но Груша почувствовала ревнивое любопытство в ее голосе.
— Ой, Настенька, вы не думайте! — заторопилась она.
Она все рассказала, как она готовилась на Волге, зачем она приехала. Перед Грушей стояла тарелка, полная арбузных корок. Тараторя, Груша звучно выплевывала семечки, и они сочно щелкали о тарелку.
— А Евгений Григорьевич у вас есть? — спросила вдруг застенчиво Груша.
— А кто это? — не сообразила сразу Настя.
— Ну, вот этот деликатный такой, который в газете печатается. Вы его как, Карасиком кличете?
— Ах, Карасик! — засмеялась Настя. Она поняла вдруг смущение Груши. Ей стало весело.
А в соседней комнате хмуро расхаживал Бухвостов. Вприпрыжку за ним бегал Фома.
— Вот тебе и выиграли первенство, вот тебе и выиграли первенство!
— Уйди, говорю!
— И уйду, дождешься. Сам, один играй.
Крупная, дородная, сидела перед маленькой Настей Груша Проторова. Внезапно Настя почувствовала доверие к этой большой, сильной девушке. Она чем-то напоминала Насте Антона.
— Груша, не вернется он, — сказала Настя.
— Кто, Тошка-то? Очухается — сам придет. Я их, грузчиков, породу наизусть знаю, все такие. У, демон!
В соседней комнате Бухвостов и Фома уплетали арбуз. Они с носом по самые глаза погрузились в сладкую хрустящую мякоть. Говорили с полными ртами.
— По-твоему, перегиб? — спрашивал Бухвостов.
— По-моему, Коля, перегиб, — отвечал Фома, спешно жуя. — Он хоть и гад, конечно, но парень ничего.
— Гад, но ничего, — соглашался Бухвостов.
Человек, возвращающийся из долгого отсутствия домой в предвкушении счастливой встречи и семейных радостей, но заставший на месте своего дома головешки пожарища, поймет чувства, испытанные Баграшом. Все, казалось, полетело к черту. Едва Баграш вошел в общежитие, как наблюдательный его глаз подметил катастрофические приметы. Полы были не подметены, чертежи валялись где попало. На некоторых из них лежал слой пыли. Баграш понял, что без него произошло что-то неладное. Когда ребята вернулись с работы, он поговорил со всеми по очереди.
— Всех повышибать вас! — слышалось из комнаты Баграша. — На поле вы туда-сюда, команда, а так — сброд!
Из педагогических соображений Баграш нарочно сгущал краски.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 75 из 100
