Время итогов

— Интуиция у вас, кстати, неплохая, — глядя на него всё так же, прокомментировал Люциус. — Вы умеете систематизировать знания и использовать их в неожиданных областях, а это многого стоит. Может, вас тоже в университет отправить, а? Хотите?

— С Хауруном? — уточнил Толя, вспомнив их разговор при выезде из Керминора.

Люциус рассмеялся.

— Вот образчик верного наперсника! — воскликнул он.

— Я по-другому не могу, милорд, — смущённо, но твёрдо сказал Толя. — Я давал ему клятву…

Министр махнул рукой:

— Клятву давали все, верны ей единицы, так что не обольщайтесь насчёт остальных… Ну, что же вы, тащите сюда перо, чернильницу, бумагу — начертите мне таблицу глагольных окончаний. Активный залог, настоящее время. Нужно же проверить вашу интуицию. Да учебник-то закройте, чтобы не подсматривать… Уже царила глубокая ночь, когда Толя понял, что засыпает, лёжа на ковре у камина вместе с министром среди вороха пергаментов.

— Ну вот же, здесь вы написали «потому что», а сейчас говорите «ибо» — подумайте, что лучше, если вы переводите старинную книгу, — тормошил его Люциус. — И запомните, что они сражались не с кем-то, а друг с другом, значит, какой здесь будет залог?

— «Ибо» лучше, — зевал Толя, — передаёт ощущение старинной речи. А залог здесь взаимный, и окончание«рирн»… А-а-ах…

— Верно, записывайте, потом тетрадь заведёте… Да не нашими буквами! Да не так, морфемы имеют собственное написание, потому и письменность древняя зовётся фонетико-иероглифической… Вот так — напишите двадцать раз. Я пока поищу, чем вас озадачить… «И когда встал Летучий на облаках»… Нет, это не то… Хотя — как перевести: «Летучий» или оставить«Линэрмес»? Что скажете?

Менестрель внезапно поймал себя на том, что гладит кончиками пальцев длинные светлые пряди, метущие ковёр, — вероятно, желание спать сказывалось на самоконтроле. Очнулся он только тогда, когда понял, что Люциус уже не бормочет что-то и не листает Изборник.

— Да что ж вы всё как воруете? — тихо произнёс герцог, как показалось Толе, даже с какой-то жалостью.

— Что мне гнев ваш, если звёзд не станет? — прошептал в ответ Толя. Ему почему-то стало всё равно, что министр сделает с ним за эту нечаянно прорвавшуюся нежность. Но не было ни презрительного жеста, ничего, что выдавало бы неприятия. Напротив, Люциус неожиданно улыбнулся — Толя не осмелился на него посмотреть, но понял по голосу:

— Почти стихи. Запишите, а то забудете.

Менестрель, сгорая от смущения, нацарапал на листочке пафосную фразу. Дождавшись, пока он закончит, Люциус протянул руку, коснулся его подбородка, заставив отпрянуть, посмотрел изучающе, проникая взглядом в самое сердце. «Ершишься, как кот камышовый», — вспомнил Толя слова Хауруна и подавил в себе желание убежать.

— А ведь мать вас лаской не баловала, — сделал вывод министр.

— Откуда вы знаете? — хрипло спросил Толя, из последних сил заставляя себя смотреть прямо в серые глаза, но не различая их выражения.

— Видно. Хотите приласкаться и не знаете, как. Или дело во мне? Хауруна-то вы не боитесь.

— Меня тянет к вам, — как будто со стороны услышал менестрель свой голос. Сонливость давно сняло как рукой. — Тянет, и я ничего не могу сделать. Мне стыдно, что я не могу справиться с собой, и ещё страшно обжечься. Страшно, что вот сейчас вы улыбаетесь, а через секунду проступит что-то страшное, и я погиб.

— Спасибо, что поделились, — сказал Люциус, помолчав, и Толя, к безмерному своему удивлению, понял, что он абсолютно серьёзен. — Я предполагал что-то подобное.

— А ещё мне страшно оттого, что это вообще происходит. Я не понимаю, почему, — договорил менестрель, и на этот раз слова дались ему легче.

— В этом нет ничего страшного, — успокоил его министр. — Когда-нибудь вы поймёте, что никто не идеален. Что у меня есть свои слабости, что я совершал ошибки, что есть вещи, за которые мне стыдно… Короче говоря, однажды вы перерастёте подражание и пойдёте своей дорогой. Но пока всё, что с вами происходит — нормально, запомните это крепко-накрепко и перестаньте стыдиться.

— То есть, вы не осуждаете меня? — уточнил Толя. Ему было и легко, и больно одновременно. С его сердца спала страшная тяжесть, и он не понимал, как ему теперь быть.

— За что? — усмехнулся Люциус. — Вы же ничего не сделали, за что вас можно было бы осудить. Вы просто слишком требовательны к себе и выбрали не самый лучший идеал.

— Но почему вообще подобное со мной случилось? — не отставал Толя, поняв, что гнева не будет. Министр задумался.

— В бурбонском военном училище я заметил, что юноши помладше на юношей постарше взирают как на кумиров, стараются им подражать, копируют их манеру себя вести и прочее. Это ничего не значит, кроме того, что каждый человек ищет себе ориентир в жизни, короче говоря, то, каким он хочет стать. Тогда я понял только это, а взглянуть на это поглубже меня надоумил Магнус, когда однажды за бутылкой вина принялся критиковать разделение веществ на мужские и женские. Я с ним, кстати, не согласился…

— При чём здесь это? — не понял Толя.