Фандом: Shouwa Genroku Rakugo Shinjuu. Комедия ошибок и три давно забытых способа умереть.
22 мин, 1 сек 9280
— Ты знаешь, почему она остается со мной?
— Идиот. Ее нет уже месяц. Конацу сказала, что так надолго она еще никогда не уходила.
— Примерно месяц, да, так и есть.
— Не говори это с такой жалобной надеждой, меня снова стошнит.
— Ха!
— Выкладывай уже.
— Из-за тебя.
Кику нервно облизал губы.
— Что… что ты имеешь в виду?
— Без понятия.
— Что?
— Она ждет тебя. И пока ты жив, она останется со мной. — Кику не отвечал, и Сукэроку заговорил снова: — Не жди ее.
— Что…
Сукэроку отдернул разделявший их занавес. По виду он не сильно протрезвел, но взгляд был твердым, глаза — серьезными, и он не моргал. Кику так и не надел кимоно, а Сукэроку продолжал на него пялиться, даже когда Кику медленно подобрался, вспомнив о целомудрии. Он даже задержал дыхание, расслабившись, только когда Сукэроку снова заговорил:
— Ты и я, мы поедем в Токио. Несмотря ни на что.
Кику зажмурился и спросил как бы невзначай:
— Откуда ты узнал о «Последней поэме Хошина»?
Несмотря на не отмывающиеся пот и грязь, на то, что был полуодет, Сукэроку выглядел притворно-застенчиво и сдержанно ухмылялся. Кику это беспокоило.
— Ну? Ты же слышал ее раньше, откуда, из какого сборника?
Кику задернул занавеску, снова разделяя их.
Миекити не спала и почти ничего не ела. Она работала двадцать часов в сутки и давно потеряла счет своим клиентам. Не так уж мало ошибок она совершила, но она чувствовала в этом упорядоченность и знала о своем месте в этом мире больше, чем когда-либо.
Протирая глаза и едва дыша, она прочитала брошюру: Айа Хот Спрингс Инн. Выступление пары Юракутэй Трактир Камея Кикухико и Сукэроку. Имя как будто спрыгнуло с листа, и Миекити хватило доли секунды, чтобы все осознать. Она знала имя своего действия, своей воли и власти, всему, что давало ей средства и цель. Само это знание придавало ей силы, все хорошо в меру, даже умеренность. Миекити уже рассмотрела все возможности. Ничто не вечно. Миекити уже не надеялась. Миекити была готова.
Конацу было всего пять лет, и она не могла выражать свои чувства словами. Если бы у нее были и слова, и соответствующее остроумие, она бы подумала: если именно это и означает «надеяться», то некоторые вещи в самом деле вечны. Но у Конацу не хватало слов, недоставало ей и остроумия, так что единственное слово, которое подходило, было «волнение».
Ее волнение медленно возрастало. Возможности, которые когда-то ее так дразнили, теперь стали совершенно отчетливыми. Она неслась через длинный список своих фантазий, отбрасывая те детали, которых она не знала или не знала, как они называются. Фантазии эти включали ее отца, а также Кику и его отношение к отцу.
Мать она сразу отбросила, не считая ее значимой в своей жизни.
Кику не воображал себя человеком скромным, но это не означало, что он не мог быть добросердечным. Самоотречение Кику узнал только один раз в жизни, когда стоял на коленях перед только что раненным Сукэроку, пытаясь удержать его среди живых.
Сукэроку умирал. Не в переносном смысле, от душевных страданий и ран, все это было раньше. Умирал по-настоящему.
Голова Сукэроку откинулась назад, а Кику обнимал его за плечи, обнимал так крепко, что Сукэроку подбородком упирался ему в плечо. Кику чувствовал, что душа Сукэроку ему отвечает, и слова лились сами по себе, без заминки и без обдумывания.
— Шин, ты слышишь меня? Послушай. Я не знаю, могу ли помочь тебе, но знаю, ты можешь помочь себе сам. Держись, Сукэроку, держись и живи. Что думаешь?
Сукэроку откинулся назад, и Кику увидел кровь на его губах, в слюне. Сукэроку ничего не сказал, лишь покачал головой, как будто бы хотел в это верить. Глаза его оставались открытыми, но не от шока или от боли. (Кику всегда знал, что глаза у него карие, но никогда не смотрел в них так долго). Острота его черт исчезла, и Кику увидел того Сукэроку, каким он был десять лет назад. Даже в самых тайных своих мыслях Кику не мог представить себе, что ему выпадет случай еще раз увидеть Сукэроку таким, каким он был десять лет назад.
А потом просто хлынула кровь, казалось, Сукэроку истекает кровью — и кровь бросилась Кику в голову, залила лицо, уши, шею, грудь… Кику сжигало отчаяние. Дыхания не было, в горле пересохло.
— Я думаю, что… — Сукэроку затих, на какое-то время воцарилась тишина, а потом он удивительно сильной рукой обнял Кику за голову. Ему открылось то, что лучше всего можно было назвать откровением, но все же он улыбнулся окровавленным ртом.
— Нет… не помню, были ли у него последние слова.
Сразу же после этого произошло очень много всего. Насколько бы ни был самоотвержен Кику, со всем его запасом искренности и сердечности, сейчас в нем тлели только слабейшие угольки. В конце концов Сукэроку прыгнул и приземлился с жестким и тусклым шлепком.
Если бог смерти стоит у изголовья кровати, то больного уже не спасти.
Два часа, тридцать шесть минут и семь секунд — столько времени Сукэроку и Миекити были мертвы. Кику не нужны были часы, чтобы это проверить, кровь на его рубашке высохла слишком красноречиво.
— Идиот. Ее нет уже месяц. Конацу сказала, что так надолго она еще никогда не уходила.
— Примерно месяц, да, так и есть.
— Не говори это с такой жалобной надеждой, меня снова стошнит.
— Ха!
— Выкладывай уже.
— Из-за тебя.
Кику нервно облизал губы.
— Что… что ты имеешь в виду?
— Без понятия.
— Что?
— Она ждет тебя. И пока ты жив, она останется со мной. — Кику не отвечал, и Сукэроку заговорил снова: — Не жди ее.
— Что…
Сукэроку отдернул разделявший их занавес. По виду он не сильно протрезвел, но взгляд был твердым, глаза — серьезными, и он не моргал. Кику так и не надел кимоно, а Сукэроку продолжал на него пялиться, даже когда Кику медленно подобрался, вспомнив о целомудрии. Он даже задержал дыхание, расслабившись, только когда Сукэроку снова заговорил:
— Ты и я, мы поедем в Токио. Несмотря ни на что.
Кику зажмурился и спросил как бы невзначай:
— Откуда ты узнал о «Последней поэме Хошина»?
Несмотря на не отмывающиеся пот и грязь, на то, что был полуодет, Сукэроку выглядел притворно-застенчиво и сдержанно ухмылялся. Кику это беспокоило.
— Ну? Ты же слышал ее раньше, откуда, из какого сборника?
Кику задернул занавеску, снова разделяя их.
Миекити не спала и почти ничего не ела. Она работала двадцать часов в сутки и давно потеряла счет своим клиентам. Не так уж мало ошибок она совершила, но она чувствовала в этом упорядоченность и знала о своем месте в этом мире больше, чем когда-либо.
Протирая глаза и едва дыша, она прочитала брошюру: Айа Хот Спрингс Инн. Выступление пары Юракутэй Трактир Камея Кикухико и Сукэроку. Имя как будто спрыгнуло с листа, и Миекити хватило доли секунды, чтобы все осознать. Она знала имя своего действия, своей воли и власти, всему, что давало ей средства и цель. Само это знание придавало ей силы, все хорошо в меру, даже умеренность. Миекити уже рассмотрела все возможности. Ничто не вечно. Миекити уже не надеялась. Миекити была готова.
Конацу было всего пять лет, и она не могла выражать свои чувства словами. Если бы у нее были и слова, и соответствующее остроумие, она бы подумала: если именно это и означает «надеяться», то некоторые вещи в самом деле вечны. Но у Конацу не хватало слов, недоставало ей и остроумия, так что единственное слово, которое подходило, было «волнение».
Ее волнение медленно возрастало. Возможности, которые когда-то ее так дразнили, теперь стали совершенно отчетливыми. Она неслась через длинный список своих фантазий, отбрасывая те детали, которых она не знала или не знала, как они называются. Фантазии эти включали ее отца, а также Кику и его отношение к отцу.
Мать она сразу отбросила, не считая ее значимой в своей жизни.
Кику не воображал себя человеком скромным, но это не означало, что он не мог быть добросердечным. Самоотречение Кику узнал только один раз в жизни, когда стоял на коленях перед только что раненным Сукэроку, пытаясь удержать его среди живых.
Сукэроку умирал. Не в переносном смысле, от душевных страданий и ран, все это было раньше. Умирал по-настоящему.
Голова Сукэроку откинулась назад, а Кику обнимал его за плечи, обнимал так крепко, что Сукэроку подбородком упирался ему в плечо. Кику чувствовал, что душа Сукэроку ему отвечает, и слова лились сами по себе, без заминки и без обдумывания.
— Шин, ты слышишь меня? Послушай. Я не знаю, могу ли помочь тебе, но знаю, ты можешь помочь себе сам. Держись, Сукэроку, держись и живи. Что думаешь?
Сукэроку откинулся назад, и Кику увидел кровь на его губах, в слюне. Сукэроку ничего не сказал, лишь покачал головой, как будто бы хотел в это верить. Глаза его оставались открытыми, но не от шока или от боли. (Кику всегда знал, что глаза у него карие, но никогда не смотрел в них так долго). Острота его черт исчезла, и Кику увидел того Сукэроку, каким он был десять лет назад. Даже в самых тайных своих мыслях Кику не мог представить себе, что ему выпадет случай еще раз увидеть Сукэроку таким, каким он был десять лет назад.
А потом просто хлынула кровь, казалось, Сукэроку истекает кровью — и кровь бросилась Кику в голову, залила лицо, уши, шею, грудь… Кику сжигало отчаяние. Дыхания не было, в горле пересохло.
— Я думаю, что… — Сукэроку затих, на какое-то время воцарилась тишина, а потом он удивительно сильной рукой обнял Кику за голову. Ему открылось то, что лучше всего можно было назвать откровением, но все же он улыбнулся окровавленным ртом.
— Нет… не помню, были ли у него последние слова.
Сразу же после этого произошло очень много всего. Насколько бы ни был самоотвержен Кику, со всем его запасом искренности и сердечности, сейчас в нем тлели только слабейшие угольки. В конце концов Сукэроку прыгнул и приземлился с жестким и тусклым шлепком.
Если бог смерти стоит у изголовья кровати, то больного уже не спасти.
Два часа, тридцать шесть минут и семь секунд — столько времени Сукэроку и Миекити были мертвы. Кику не нужны были часы, чтобы это проверить, кровь на его рубашке высохла слишком красноречиво.
Страница 5 из 6
