Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Графиня Корделия замечает, что ее муж и его секретарь неравнодушны друг к другу, но и у секретаря есть своя тайна, которую он поклялся скрывать… Однако она — бетанка, и ее отношение к обязательной моногамности брака далеко от традиционного, поэтому она пытается взять ситуацию в свои руки.
135 мин, 2 сек 1264
— Я думал о том, чтобы спросить его, — пояснил Эйрел тихо, словно услышал мысли Аркадия, и тот поднял голову. — Когда Корделия сказала мне… ну, вообще-то Корделия не сказала это открытым текстом, но она позволила мне сделать предположение, что я тебя привлекаю, и тогда я подумал расспросить Саймона, нет ли у тебя подобных склонностей. Я знал, что, будь оно так, он бы это выяснил. Но задать такой вопрос для меня бы означало злоупотребить властью. В любом случае от Саймона я не узнал бы ничего, кроме факта, что ты прошел тест — и что для тебя он был крайне неприятен, хотя я понятия не имел, в чем дело, пока не узнал тебя ближе и не связал все воедино. Именно столько я и рассказал Корделии: что проверка была для тебя очень неприятной и что я подозреваю, о чем тебя расспрашивали. Но это все, что знаем мы оба.
Аркадий уставился на его плечо. Они ничего не знали, оба; они могли бы спросить и не стали этого делать. «Тебе нечего меня бояться», сказал ему тогда Эйрел, и имел в виду в точности то, что сказал.
— Все могло быть и хуже, — заверил его Аркадий. — Я думал… сначала я понятия не имел, почему меня допрашивают. Я подумал — затем, чтобы я выдал всех, кого знаю, назвал их имена. И я пришел в ужас. Но на самом деле капитан не спросил ничего, кроме того, что ему необходимо было знать.
Мгновение Эйрел лежал молча и неподвижно, затем придвинулся еще чуть ближе к Аркадию и вновь запустил пальцы в его шевелюру.
— Я расскажу тебе одну вещь — не думаю, что Саймон будет против, учитывая все обстоятельства. Чип памяти ему поставили сразу, как только произвели в лейтенанты, он был еще моложе, чем ты сейчас. Император Эзар и капитан Негри использовали его как живое записывающее устройство. Но запись не имеет ценности, если ее нельзя выгрузить, поэтому они применяли к нему фаст-пенту, когда желали узнать, что он видел — чтобы у него не было бы искушения отредактировать свои воспоминания. Иногда ему вводили фаст-пенту три-четыре раза в неделю. Саймон рассказывал, что могло быть и хуже. Ему никогда не задавали личных вопросов, расспрашивали только о том, за чем он был поставлен наблюдать. Какое-то время он наблюдал за мною, так мы и познакомились. Но мне трудно даже представить, каково ему приходилось: каждый день он шел на службу и знал, что, быть может, сегодня его спросят о вещах, о которых не имеют права спрашивать, но выбора не будет, и придется отвечать.
Аркадий прикусил губу, взглянул на Эйрела — и тот твердо посмотрел ему в глаза.
— Саймон собственными руками привил себе аллергию на фаст-пенту через два дня после того, как закончился мятеж Фордариана и мы вернулись в Форбарр-Султану.
Короткий кивок Аркадия подразумевал «да, аллергия есть и у меня». Разумеется, этот факт Эйрелу был прекрасно известен, и оба понимали, что разговор сейчас идет не только о капитане Иллиане.
— Аллергия не дает тебе полной безопасности, — мягко заметил Эйрел с извинением в голосе. Аркадий стрельнул взглядом по прикроватному столику. Даже если не считать ножа, он каждый день носил в кармане десяток способов покончить с собой и избежать допроса по старинке, который грозил ему потому, что фаст-пента на него не действовала. Про безопасность или ее отсутствие он все прекрасно знал.
— Я знаю, что любую доверенную тебе тайну ты сохранишь, — добавил Эйрел, скользнув рукой по боку Аркадия и положив ладонь туда, где сердце. — Если это секрет Империи, это — долг, который ты клялся исполнить. Но, Аркадий, обещай мне одно. Что ты никогда не пострадаешь, стараясь не выдать этот секрет. Тогда я сам себе не прощу. Не смогу. Если об этом станет известно — случится всего лишь скандал. Он не стоит ни капли твоей крови и ни одной слезы, если до такого дойдет.
«Я бы умер за тебя тысячу раз, прежде чем ты попросил бы меня об этом — потому что ты никогда бы не попросил». И все же это требование было резонным — просчитанный риск в области, в которой Эйрел разбирался лучше него. И на его просьбу Аркадий никогда бы не ответил отказом.
— Да. Клянусь.
Эйрел удовлетворенно кивнул.
Аркадий, пьяный от обожания, рискнул спросить:
— А как ты? Тебя когда-нибудь?
Уже заговорив, он вспомнил давние истории, которые и делали этот вопрос таким ужасным, и осекся. Однако Эйрел выглядел сейчас задумчивым, а не оскорбленным.
— Нет. Под фаст-пентой меня не допрашивали никогда. Я сам предложил это сделать, после Комарры, — его взгляд стал рассеянным, он прищурился, хотя отнюдь не в улыбке, помолчал и прибавил: — Точнее, потребовал. Сперва у Негри, а когда он ответил, что я и так уже признался и все это пустая трата времени — отправился требовать у самого императора. Он отказался даже говорить со мною — назвал меня Негри «младшим сынком Петра» и потребовал выставить вон, словно собаку, которая не умеет себя вести в доме.
Аркадий уставился на его плечо. Они ничего не знали, оба; они могли бы спросить и не стали этого делать. «Тебе нечего меня бояться», сказал ему тогда Эйрел, и имел в виду в точности то, что сказал.
— Все могло быть и хуже, — заверил его Аркадий. — Я думал… сначала я понятия не имел, почему меня допрашивают. Я подумал — затем, чтобы я выдал всех, кого знаю, назвал их имена. И я пришел в ужас. Но на самом деле капитан не спросил ничего, кроме того, что ему необходимо было знать.
Мгновение Эйрел лежал молча и неподвижно, затем придвинулся еще чуть ближе к Аркадию и вновь запустил пальцы в его шевелюру.
— Я расскажу тебе одну вещь — не думаю, что Саймон будет против, учитывая все обстоятельства. Чип памяти ему поставили сразу, как только произвели в лейтенанты, он был еще моложе, чем ты сейчас. Император Эзар и капитан Негри использовали его как живое записывающее устройство. Но запись не имеет ценности, если ее нельзя выгрузить, поэтому они применяли к нему фаст-пенту, когда желали узнать, что он видел — чтобы у него не было бы искушения отредактировать свои воспоминания. Иногда ему вводили фаст-пенту три-четыре раза в неделю. Саймон рассказывал, что могло быть и хуже. Ему никогда не задавали личных вопросов, расспрашивали только о том, за чем он был поставлен наблюдать. Какое-то время он наблюдал за мною, так мы и познакомились. Но мне трудно даже представить, каково ему приходилось: каждый день он шел на службу и знал, что, быть может, сегодня его спросят о вещах, о которых не имеют права спрашивать, но выбора не будет, и придется отвечать.
Аркадий прикусил губу, взглянул на Эйрела — и тот твердо посмотрел ему в глаза.
— Саймон собственными руками привил себе аллергию на фаст-пенту через два дня после того, как закончился мятеж Фордариана и мы вернулись в Форбарр-Султану.
Короткий кивок Аркадия подразумевал «да, аллергия есть и у меня». Разумеется, этот факт Эйрелу был прекрасно известен, и оба понимали, что разговор сейчас идет не только о капитане Иллиане.
— Аллергия не дает тебе полной безопасности, — мягко заметил Эйрел с извинением в голосе. Аркадий стрельнул взглядом по прикроватному столику. Даже если не считать ножа, он каждый день носил в кармане десяток способов покончить с собой и избежать допроса по старинке, который грозил ему потому, что фаст-пента на него не действовала. Про безопасность или ее отсутствие он все прекрасно знал.
— Я знаю, что любую доверенную тебе тайну ты сохранишь, — добавил Эйрел, скользнув рукой по боку Аркадия и положив ладонь туда, где сердце. — Если это секрет Империи, это — долг, который ты клялся исполнить. Но, Аркадий, обещай мне одно. Что ты никогда не пострадаешь, стараясь не выдать этот секрет. Тогда я сам себе не прощу. Не смогу. Если об этом станет известно — случится всего лишь скандал. Он не стоит ни капли твоей крови и ни одной слезы, если до такого дойдет.
«Я бы умер за тебя тысячу раз, прежде чем ты попросил бы меня об этом — потому что ты никогда бы не попросил». И все же это требование было резонным — просчитанный риск в области, в которой Эйрел разбирался лучше него. И на его просьбу Аркадий никогда бы не ответил отказом.
— Да. Клянусь.
Эйрел удовлетворенно кивнул.
Аркадий, пьяный от обожания, рискнул спросить:
— А как ты? Тебя когда-нибудь?
Уже заговорив, он вспомнил давние истории, которые и делали этот вопрос таким ужасным, и осекся. Однако Эйрел выглядел сейчас задумчивым, а не оскорбленным.
— Нет. Под фаст-пентой меня не допрашивали никогда. Я сам предложил это сделать, после Комарры, — его взгляд стал рассеянным, он прищурился, хотя отнюдь не в улыбке, помолчал и прибавил: — Точнее, потребовал. Сперва у Негри, а когда он ответил, что я и так уже признался и все это пустая трата времени — отправился требовать у самого императора. Он отказался даже говорить со мною — назвал меня Негри «младшим сынком Петра» и потребовал выставить вон, словно собаку, которая не умеет себя вести в доме.
Страница 34 из 36
