Все равно

— Нашли время бабушку искать! — уже совсем окрепший женский голос приблизился к двери. — В больницу её забрали, в райцентр. Сердце прихватило.

— Ясно. Вы простите, пожалуйста, на меня накатило что-то. Помрачение какое-то, нервный срыв, может. Я жену недавно похоронил, — вдруг, само собой вырвалось у меня.

А потом я сел на землю и заплакал. Я сидел, привалившись спиной к дощатой стене дома «ведьмы» стоявшего неподалеку от деревни, смотрел на яркий рогатый месяц в небе и тихо плакал. Слезы стекали по щекам и щекотали губы. Мука комкала лицо, кривила рот, хотелось скулить. В сенях за спиной с минуту было тихо, потом стенка тихо скрипнула, будто с той стороны кто-то прислонился к ней плечом.

— Мне жаль очень, — вздохнула девушка в сенях. — Только я вас все равно не впущу, я боюсь.

— Не впускайте, — невольно улыбнулся я сквозь слезы. — Не надо никого ночью в дом пускать, это правильно. А калитку я вам завтра починю.

— Ага, почините. Вы днем приходите, я днем не так боюсь одна. И давайте на «ты» что ли. Я Марина, внучка бабы Тони.

— Давай, — легко согласился я, не спуская глаз с сияющего месяца. — Вить… Виктор. А почему ты в полицию не позвонила? Надо было.

— Надо, — вздохнули за стенкой. — Только мой телефон не ловит тут, а проводного и не было никогда. Ой… Вот это вот не надо было, наверное, говорить. Вдруг ты теперь в окно полезешь.

— Не полезу, — я рассмеялся, вытирая ладонями слезы. — Я домой пойду, спать. Спокойной ночи, Марина.

— Спокойной ночи Вить… Виктор, — я не понял, случайно он так сбилась, или решила меня подразнить, но опять улыбнулся. — Ты приходи в гости, хорошо? А тот тут старики одни. Да и смотрят как на больную какую. Только днем приходи.

— Приду, — согласился я. — Завтра приду. Засов чинить.

Обратный путь, по ощущениям, оказался чуть ли не вчетверо длиннее. «Отшиб» ведьмы (тьфу, вот привязалось слово-то) был и в самом деле в стороне от Речиц, в полях. И как только нашел так быстро? Я ж тут и не был ни разу. Вот что злость делает.

БабМаруся сидела у меня в передней и смотрела телевизор. Увидев меня заквохтала, будто наседка:

— Вернулся, оглашенный, куда ж ты в ночь-то, к ведьме-то? — Ой, бабМарусь, ну вас с вашей ведьмой. И я тоже хорош…

— Чего сотворил, голова садовая? — испугалась бабка.

— Да ничего не сотворил, нет её там, в больницу её увезли. Сердце. А вы не говорили что у Антонины Петровны дочка есть и внучка.

— Когда увезли? Не слыхала я никаких скорых помощей.

— БааабМарусь, вы дежурите, что ли у окна весь день, все машины слушать? Да и по дальней улице проехать могли. Так что про внучку? — А что про внучку… Кто ж её, сучку блудливую знает, когда и где помет метнула. Может, и есть кто. Рыжее семя, прости господи, — бабка торопливо перекрестилась на старые иконы в красном углу.

— Бабуль, я спать лягу, ладно? — я уже устал от стариковских заскоков и обвинений. — И вам спокойной ночи.

— Спокойной, спокойной, — забормотала бабмаруся, зашаркав к сеням. — И то правда, темень уже. Ты меня, старую, вполуха слушай, не варит голова-то уже, совсем поглупела. А ты бежать куда-то на ночь глядя…

Покряхтывая и бормоча, старушка спустились по короткой лестнице в сенях. Хлопнула дверь на крыльце, затем ворота. Бабмаруся шаркала домой вдоль палисада, продолжая бормотать что-то под нос.

Я выключил свет и упал, не раздеваясь, прямо на скрипучий диван в передней. Дом привычно потрескивал и поскрипывал, нагоняя воспоминания о лете и дурнотную тоску.

Уже на границе сна и яви я осознал, что меня беспокоило что-то ещё. Мелкая заноза в голове, еле заметная неправильность чего-то в сегодняшнем вечере. Но вечер сегодня, и без мелких заноз, был достаточно безумным, так что я не стал зацикливаться на мелочах и позволил сознанию скользнуть в сон.

Утром я прихватил из машины ящик с инструментами, нарыл в подызбице каких-то дедовских гвоздей и шурупов, пару брусков, на всякий случай, и потопал к Марине.

Она уже ждала, сидя на скамейке у калитки. Густые волосы до плеч цвета роскошной яркой меди сияли на солнце и бросались в глаза издалека. Вблизи образ дополняли изумрудно-зеленые глаза под густыми, явно своими — не накрашенными — ресницами, точеные тонкие черты бровей и носа, красивого рисунка губы — нижняя чуть по-детски припухлая, с ложбинкой посередине. Глядя на девушку, я понял, почему её семью тут считают ведьмами. Шел и невольно любовался ей, никогда не думал, что женщины могут быть настолько красивыми.

Марина поднялась мне навстречу, и я недоверчиво качнул головой — высокая грудь и узкая талия, отчетливо обрисованные облегающей футболкой, широкие бедра, не то чтобы очень уж длинные, но пропорциональные, стройные ноги в джинсах — такое вообще законно? Если её бабка была в молодости хотя бы вполовину столь же красива — неудивительно, что за ней вся мужская половина деревни бегала. А женская — ненавидела.