Все равно

— Здравствуйте, Виктор, — она неловко протянула ладошку, и я так же неловко её пожал. — Это, значит, вы ко мне ночью… стучались? — Был грех, — повинился я. — Бес попутал. Вот, пришел возместить ущерб. А мы же, вроде, на «ты» перешли? — Ой, точно. Ты не представляешь, как напугал меня ночью.

— Да нет, почему, представляю, примерно, — я занялся засовом, стараясь не слишком часто и заметно коситься на Марину. — Ты тут одна, и какой-то алкаш в двери ломится.

— Да если бы только это, — улыбнулась она, садясь на ступеньки крыльца. — У меня шокер есть, я всегда в сумочке таскаю. Приходилось уже в городе успокаивать… кавалеров. Тут просто… Страшно так по ночам. Скрипы, шорохи, вокруг никого… Сижу, трясусь, сплю плохо. И тут ты ещё, грохот, крик. Думала, сердце из груди выскочит.

— А чего ты тут одна-то? — А кто ещё? Папа с мамой давно умерли, я и не помню их почти. Баб Тоня с дедом меня и воспитывали, потом вот в городе в универ поступила, окончила этим летом. Только начала работу искать — звонок, приступ у бабы Тони. Из города не наездишься, в больнице навещать. Так что я тут пока.

— Как она там? — Плохо. Сердце слабое, да и вообще возраст. И дома по хозяйству все одна в последнее время.

— Привет передавай, пусть выздоравливает, — я поднатужился, старый ржавый гвоздь со скрипом поддался, но тут шляпка сорвалась, и я больно содрал костяшки о забор. Чертыхнувшись, я слизал выступившую кровь.

— Поцарапался? Дай сюда, — Марина легко вспорхнула с крыльца и протянула мне руку.

— Да ну, ерунда, заживет, — отмахнулся я.

— Дай, говорю. У меня быстрее заживет, — девушка лукаво глянула на меня зелеными глазами. — Или боишься? — Чего? — хмыкнул я, протягивая руку.

— Того, что о нас тут болтают. — Марина взяла мою руку в свою и начала отряхивать костяшки, будто я не поцарапался, а в пыли извозился.

— Я ж ведьма, как и баба Тоня. Ведьмовство, оно через поколение передается, это все знают.

— Глупости, — я ожидал саднящей боли, но вместо этого руке стало просто тепло. — Не бывает ведьм… — и осекся глядя на руку.

Костяшки выглядели так, будто были ободраны пару дней назад. Я поднял удивленные глаза на точеное лицо новой знакомой.

— Это как? — Не знаю, — вздохнула Марина. — Само собой получается. Ведьма же.

— Тьфу, — досадливо поморщился я. — Что за бредни. Но это… необычно. Антонина Петровна тоже так умеет? — Баба Тоня? Ого! Куда мне до неё. У одного мужика в деревне однажды топор сорвался, когда дрова колол. Ногу себе рассадил, даже кость видно было, так баба Тоня зашептала за пару минут, только шрамик остался. Я ещё маленькая была, но хорошо помню.

— Понятно, из-за чего деревенские вас не любили.

— Да нет, — засмеялась Марина. — Из-за этого они нас терпели. А не любили, потому что она по молодости у кого-то из здешних парня увела. Ну и другие за ней бегали, она красивая очень была.

— Ты тоже красивая, — вырвалось у меня, и Марина лукаво прищурилась. — Ну, вроде все. Теперь, наверное, так просто не выбить.

— Спасибо. Пойдем чай пить. Мне хоть поговорить теперь есть с кем, даже аппетит проснулся.

За чаем болтали о всяком — о деревенском житье, о бабе Тоне, о предрассудках и экстрасенсах. Марина, видимо, и правда боялась в старом доме одна, так что радовалась возможности поболтать и отвести душу. А я просто любовался ей, как красивой картинкой. Боль и тоска по Свете немного отступили, напоминая о себе лишь нечастыми уколами совести — несколько месяцев прошло с того дня в больнице, а ты уже с новой крутишь. Я отметал эти мысли, ну не в постель же я её тащу. Просто пьем чай, болтаем. Опять маячила на границе сознания какая-то мелочь, неправильность, но её я тоже отметал. Я устал от тоски и боли, а с Мариной впервые за месяцы смог вздохнуть спокойно.

Чай мы с ней пили в ту осень не раз. Бабу Тоню перевели в другую больницу в райцентре и оставляли там ещё на месяц, и ещё на месяц, и ещё. Марина моталась навещать её, получала её пенсию и жила в её доме. А я все чаще сидел у неё в гостях. Ездил я к ней теперь по дальней улице, чтоб не тревожить чуткий слух бабМаруси, машину загонял во двор Маринкиного дома. Сказать, что девушка была привлекательной, значит не сказать ничего. Марина тоже особо своей симпатии не скрывала, так что как-то само собой вышло, что новый год мы встречали уже вместе, в одной постели. Я, как ни странно, оказался у неё первым, но она быстро сократила разрыв в опыте — её тяга к экспериментам была неуемной, а фантазия, казалось, не знала границ. К весне в доме, кажется, не осталось ни одного места, где мы бы не пробовали заниматься любовью, а сам секс становился все более диким. Раньше я не замечал такого за собой, но с ней оценил прелесть умеренного насилия. Шлепки и укусы, оскорбления и царапины — это, как оказалось, заводило обоих.