Решение переехать на время беременности в деревню было не то чтобы спонтанным, но довольно внезапным. Как-то все сложилось одно к одному: пустовал старенький дедовский дом, за которым некому было присматривать.
58 мин, 46 сек 7439
Как-то ночью её коготки слишком уж глубоко впились мне в лопатку, и я в запале влепил ей полновесную пощечину тыльной стороной ладони. Она неудачно дернула головой навстречу в этот момент, и удар вышел куда более сильным, чем я хотел. Голова Марины мотнулась, взвихрив ореол темной меди, на подушку брызнули густые капли крови из рассечённой губы. Я отпрянул, схватил её лицо в ладони, собираясь успокаивать и утешать, но вместо этого окунулся в бездонные зеленые омуты звериной страсти, которые, казалось, мерцали в темноте. Она впилась своими губами в мои, а я, почувствовав вкус крови во рту, окончательно потерял голову.
Когда насилие и избиение окончилось, мы, постанывая, лежали среди измятых, испачканных простыней и одеял, не в силах шевелиться. Потом она скатилась с кровати, прошлась, потянулась в лучах лунного света, падающего из окна. Я не мог оторвать глаз от её нереально красивого тела, залитого молочным, каким-то мистическим, сиянием. Тут и там гладкую кожу пятнали кровоподтеки и ссадины, кое-где из ранок текла кровь, чёрная в свете луны. На лице крови было больше всего, кроме губы я, похоже, рассек ей бровь. Это было дико, я никогда и подумать не мог поднять руку на женщину. На меня нахлынул мучительный стыд и страх, что между нами все кончено. А ещё — вожделение. Я понял что хочу её сейчас. Опять так же дико, по-звериному.
Она глянула не меня искоса и пригрозила пальчиком:
— Хватит, хватит. Хорошего помаленьку. Успеем ещё, — Марина опять сладко, по-кошачьи, потянулась, согнув ногу и вскинув над головой сплетенные руки. — У нас вся жизнь впередиииии…
А потом начала стряхивать с себя синяки и кровоподтеки, будто пыль. И они сходили на глазах, оставляя только темные разводы крови на гладкой коже.
— Ведьма, — простонал я, моя собственная спина горела огнем, болели искусанные губы, саднили царапины на бедрах и лице, почему-то болело ухо.
— Ага, — легко согласилась она, слизывая кровь с губы вместе с рассечением. Миг — и губа снова стала целой, по-детски припухшей, с такой знакомой ложбинкой посередине.
— Сядь, горе луковое. С тебя стряхну. Ой, Вить…
— Что? — Витька прости, я тебе вроде немножко… мочку немножко откусила, — зеленые глаза были полны раскаяния. — Вить я не хотела… Ну, то есть, хотела, наверное, тогда, но сейчас что-то ой…
— Так зарасти, делов-то, ты же умеешь. У тебя, вроде, все лучше и лучше получается, вон как себе губу с бровью затянула.
— Так то себе, себе всегда легче. Да и практики у нас много, в последнее время, — хитро улыбнулась она. — Зарастить-то заращу, только я ранку могу затянуть, а кусочек мочки отрастить не умею.
— А обратно прирастить? — волшебные теплые ладони Марины стряхнули с тела всю боль и сейчас невесомо скользили по груди и бедрам, прогоняя тревогу, потеря кусочка уха не казалась такой уж трагедией.
— Ты откуда его достать хочешь? — засмеялась она. — Из меня? Я обратно никак.
— Ты его проглотила что ли? — Я, думаешь, помню? Нет, блин, спрятала. Засушу — амулет сделаю. Я ж ведьма.
— Ты теперь, формально, ещё и людоедка, между прочим.
— А ты упырь! Кто у меня кровь с груди слизывал? — Я тебе сам сейчас что-нибудь отгрызу, — её ладони на бедрах сделали свое дело. Я с рычанием сбросил её с кровати на пол и вновь окунулся в дикую круговерть того, во что превратился теперь наш секс.
Эта зима была самой жаркой в моей жизни.
Жаркая зима — к холодному лету, логично ведь? Могильно холодному, если хотите.
Началось мое холодное лето не по-календарному, в начале весны, когда ударила оттепель и земля немного поплыла. Проверяя в очередной раз дом, я заметил, что ворота слегка перекосило. Решив не дожидаться, пока по весне в раскисшей земле одряхлевшая столбушка окончательно упадет, увлекая за собой ворота, я подпер её, подкопал и начал забутовывать обломками кирпичей, которые кучей лежали за сараями на задах. За этим занятием меня и застала бабМаруся.
— Явился, не запылился, гулена. Где всю зиму пропадал? — И вам не болеть, бабМарусь. В городе, где. Что тут зимой делать-то, — почти не соврал я, в город, и правда, приходилось мотаться частенько.
— Оно верно, конечно, да мне-то тут скучно, старой. Заезжал бы поча… — бабка осеклась, побледнела и полными ужаса глазами уставилась на меня.
— Эт чо Вить… Чо с ухом-то… — вдруг засипела она, тяжело навалившись на клюку.
— Что с ухом, вы чего бабуль? — тут я вспомнил про мочку.
— Да ерунда, бандитская пуля, — я пытался свести все в шутку, но вид бабМаруси начал пугать.
— Ухо-то, Витя… Как у Шурки маво… — она уже хрипела и оседала на землю, левую половину лица сводила судорога. — Ухо-то… пометила… пммметлллла…
Я подхватил почти невесомую старушку на руки и кинулся к машине. Это было как страшный сон, который снится вновь и вновь — визг покрышек, сигналы клаксона, рев, звонок на ходу. Только теперь рядом со мной натужно сипела бабМаруся.
— Вдммммаа… пмтллллл… шшшшшшррр… вдммммм…
Страшный сон, который повторялся до последней сцены с грустным врачом. Я не успел. Я опять не успел.
Когда насилие и избиение окончилось, мы, постанывая, лежали среди измятых, испачканных простыней и одеял, не в силах шевелиться. Потом она скатилась с кровати, прошлась, потянулась в лучах лунного света, падающего из окна. Я не мог оторвать глаз от её нереально красивого тела, залитого молочным, каким-то мистическим, сиянием. Тут и там гладкую кожу пятнали кровоподтеки и ссадины, кое-где из ранок текла кровь, чёрная в свете луны. На лице крови было больше всего, кроме губы я, похоже, рассек ей бровь. Это было дико, я никогда и подумать не мог поднять руку на женщину. На меня нахлынул мучительный стыд и страх, что между нами все кончено. А ещё — вожделение. Я понял что хочу её сейчас. Опять так же дико, по-звериному.
Она глянула не меня искоса и пригрозила пальчиком:
— Хватит, хватит. Хорошего помаленьку. Успеем ещё, — Марина опять сладко, по-кошачьи, потянулась, согнув ногу и вскинув над головой сплетенные руки. — У нас вся жизнь впередиииии…
А потом начала стряхивать с себя синяки и кровоподтеки, будто пыль. И они сходили на глазах, оставляя только темные разводы крови на гладкой коже.
— Ведьма, — простонал я, моя собственная спина горела огнем, болели искусанные губы, саднили царапины на бедрах и лице, почему-то болело ухо.
— Ага, — легко согласилась она, слизывая кровь с губы вместе с рассечением. Миг — и губа снова стала целой, по-детски припухшей, с такой знакомой ложбинкой посередине.
— Сядь, горе луковое. С тебя стряхну. Ой, Вить…
— Что? — Витька прости, я тебе вроде немножко… мочку немножко откусила, — зеленые глаза были полны раскаяния. — Вить я не хотела… Ну, то есть, хотела, наверное, тогда, но сейчас что-то ой…
— Так зарасти, делов-то, ты же умеешь. У тебя, вроде, все лучше и лучше получается, вон как себе губу с бровью затянула.
— Так то себе, себе всегда легче. Да и практики у нас много, в последнее время, — хитро улыбнулась она. — Зарастить-то заращу, только я ранку могу затянуть, а кусочек мочки отрастить не умею.
— А обратно прирастить? — волшебные теплые ладони Марины стряхнули с тела всю боль и сейчас невесомо скользили по груди и бедрам, прогоняя тревогу, потеря кусочка уха не казалась такой уж трагедией.
— Ты откуда его достать хочешь? — засмеялась она. — Из меня? Я обратно никак.
— Ты его проглотила что ли? — Я, думаешь, помню? Нет, блин, спрятала. Засушу — амулет сделаю. Я ж ведьма.
— Ты теперь, формально, ещё и людоедка, между прочим.
— А ты упырь! Кто у меня кровь с груди слизывал? — Я тебе сам сейчас что-нибудь отгрызу, — её ладони на бедрах сделали свое дело. Я с рычанием сбросил её с кровати на пол и вновь окунулся в дикую круговерть того, во что превратился теперь наш секс.
Эта зима была самой жаркой в моей жизни.
Жаркая зима — к холодному лету, логично ведь? Могильно холодному, если хотите.
Началось мое холодное лето не по-календарному, в начале весны, когда ударила оттепель и земля немного поплыла. Проверяя в очередной раз дом, я заметил, что ворота слегка перекосило. Решив не дожидаться, пока по весне в раскисшей земле одряхлевшая столбушка окончательно упадет, увлекая за собой ворота, я подпер её, подкопал и начал забутовывать обломками кирпичей, которые кучей лежали за сараями на задах. За этим занятием меня и застала бабМаруся.
— Явился, не запылился, гулена. Где всю зиму пропадал? — И вам не болеть, бабМарусь. В городе, где. Что тут зимой делать-то, — почти не соврал я, в город, и правда, приходилось мотаться частенько.
— Оно верно, конечно, да мне-то тут скучно, старой. Заезжал бы поча… — бабка осеклась, побледнела и полными ужаса глазами уставилась на меня.
— Эт чо Вить… Чо с ухом-то… — вдруг засипела она, тяжело навалившись на клюку.
— Что с ухом, вы чего бабуль? — тут я вспомнил про мочку.
— Да ерунда, бандитская пуля, — я пытался свести все в шутку, но вид бабМаруси начал пугать.
— Ухо-то, Витя… Как у Шурки маво… — она уже хрипела и оседала на землю, левую половину лица сводила судорога. — Ухо-то… пометила… пммметлллла…
Я подхватил почти невесомую старушку на руки и кинулся к машине. Это было как страшный сон, который снится вновь и вновь — визг покрышек, сигналы клаксона, рев, звонок на ходу. Только теперь рядом со мной натужно сипела бабМаруся.
— Вдммммаа… пмтллллл… шшшшшшррр… вдммммм…
Страшный сон, который повторялся до последней сцены с грустным врачом. Я не успел. Я опять не успел.
Страница 8 из 16
