Так уж вышло, мама моя умерла, когда мне было всего 3 года. Я её совсем не помню, но отец мой всегда говорил, что она была хорошим человеком. К тому, о чём я вам хочу рассказать, эта информация никакого отношения не имеет. Просто так вышло — папа женился во второй раз…
Добавить в моё избранное
7 мин, 15 сек 10633
Не сразу, конечно. Мне тогда уже 13 лет было, и я, само собой, восприняла это болезненно. Но что поделать — не моё это было решение. Нам нужна была женская рука в доме — отец часто уезжал в командировку, а с многочисленными нянями отношения у меня не клеились. Капризной я была и разбалованной отцовской любовью и заботой.
Мачеха же моя, Ирина Андреевна, была женщина волевая, достаточно строгая, но справедливая и разумная. Даже если я её не любила, чем старше я становилась, тем больше начинала её уважать. С моим отцом она, оказывается, была знакома уже очень давно, но выходить замуж за него долго не решалась. Не знаю уж, как он её уломал, но она пришла в наш дом и стала полноценной хозяйкой.
В принципе, мы с ней ладили. Она много читала, многое знала и понимала, шикарно одевалась и хорошо плела косички. Я любила её слушать и наблюдать, как она наносила на своё немного суровое лицо макияж.
Лишь одно меня всегда раздражало. Когда отец уезжал в очередную командировку, к ней в гости каждый вечер начинала приходить наша соседка с самого верхнего этажа — Светлана Аркадьевна. Я с ней до этого никак не контактировала, так как личностью она была ну крайне отталкивающей.
Ворчала без умолку — то ей дети во дворе мешают, то соседи ночью спать не дают, хотя буйных в нашем доме никого не было, то кто-то мимо пройдёт и нечаянно её заденет, а уж если с ней не поздороваться — пиши пропало! В общем, по её словам, окружала её одна бескультурщина, а каждый второй — хам.
Никогда она даже в сторону нашей двери не смотрела, меня и вовсе не замечала, будто я пятнышко или тень. Хотя я всегда здоровалась. Ну вроде бы. Но зато на меня она никогда не ворчала.
Так вот, каждый вечер, когда отца не было дома, она ровно в семь звонила к нам в дверь, проходила на кухню, садилась за стол… и тут начиналось. Она говорила безостановочно о чём только можно. В основном жаловалась на судьбу, на несчастную жизнь, на здоровье, на неблагодарных детей. Мол, кости ломит, суставы болят, голова раскалывается, руки и ноги немеют, никто не проведает, не спросит, как она. Твердила, что холодно ей, словно в лёд заковали, страшно по ночам и так одиноко — хоть волком вой.
Ирина моя слушала, слушала, головой кивала, чайку ей в кружку подливала и с таким сочувствием глядела ей в глаза, что я дар речи теряла. С чего вдруг моя всегда такая серьёзная и сдержанная мачеха сострадала этой особе, которая, по правде сказать, сама и была виновата во всех своих несчастьях? Я ломала голову, допытывалась у Ирины, но та упорно молчала и пресекала всякие мои попытки разговора на эту тему.
Но и я по сути своей очень настырная. К тому же, из сопливой девочки я вымахала в высокую и уверенную в себе и своих решениях девушку. Я рассказала всё отцу. Тоже, можно сказать, нажаловалась, мол, с какой стати эта брюзга каждый вечер, как он уезжает, занимает нашу кухню и ноет, ноет, ноет. У меня уже и вправду голова раскалывалась от этого нытья. Да и голос у Светланы Аркадьевны был до того скрипучий, что наша несмазанная дверь просто пела жаворонком.
Отец очень удивился и обещал поговорить с Ириной. И действительно поговорил, однако ничего не изменилось.
— Пусть приходит. Ирина знает, что делает, раз пускает её.
Я была в тихом шоке. С каких это пор Ирина решает, кого пускать в наш с отцом дом? Она от этой квартиры и сотой части не имела. И я решила всё сделать сама. Вот же дура.
В общем, в один прекрасный момент я взяла да и сказала:
— Светлана Аркадьевна, может, хватит уже к нам ходить? Здесь не центр психологической поддержки. Обратитесь к специалисту, раз вам так плохо. И давайте по чесноку, вы такая несчастная, потому что хотите такой быть. И ни здоровье, ни дети здесь ни при чём.
И сказала я всё это в довольно-таки грубой форме. Светлана Аркадьевна глянула на меня, встала и ушла. Я не могу сказать, что именно читалось в её взгляде, но произошедшим она явно была недовольна.
Иринин же взгляд говорил о многом: в нём угадывались недоумение, страх, испуг, сожаление и жалость. Я тогда думала, что ей жаль нашу соседку, но… как оказалось, не умею я читать людей.
— Дурёха ты, Настька. Не понимаешь, что наделала, всем ведь надо выговариваться, — негромко сказала мне мачеха и ушла в спальню.
В тот вечер больше я от неё ничего не слышала, да и такая обида меня взяла, что не хотела я внимать её словам и даже видеть. Во мне царила полная уверенность, что я абсолютно права и поступила правильно. Всем нам свойственно ошибаться.
Однако через несколько дней мне стало немного совестно. Всё-таки Светлана Аркадьевна была намного старше меня, а я могла бы выразиться и повежливее. Да и, знаете, масла в огонь подливал убитый вид моей мачехи. Ирина осунулась, стала тревожной и беспокойной, о чём-то постоянно думала и стала часто запираться в спальне.
Мачеха же моя, Ирина Андреевна, была женщина волевая, достаточно строгая, но справедливая и разумная. Даже если я её не любила, чем старше я становилась, тем больше начинала её уважать. С моим отцом она, оказывается, была знакома уже очень давно, но выходить замуж за него долго не решалась. Не знаю уж, как он её уломал, но она пришла в наш дом и стала полноценной хозяйкой.
В принципе, мы с ней ладили. Она много читала, многое знала и понимала, шикарно одевалась и хорошо плела косички. Я любила её слушать и наблюдать, как она наносила на своё немного суровое лицо макияж.
Лишь одно меня всегда раздражало. Когда отец уезжал в очередную командировку, к ней в гости каждый вечер начинала приходить наша соседка с самого верхнего этажа — Светлана Аркадьевна. Я с ней до этого никак не контактировала, так как личностью она была ну крайне отталкивающей.
Ворчала без умолку — то ей дети во дворе мешают, то соседи ночью спать не дают, хотя буйных в нашем доме никого не было, то кто-то мимо пройдёт и нечаянно её заденет, а уж если с ней не поздороваться — пиши пропало! В общем, по её словам, окружала её одна бескультурщина, а каждый второй — хам.
Никогда она даже в сторону нашей двери не смотрела, меня и вовсе не замечала, будто я пятнышко или тень. Хотя я всегда здоровалась. Ну вроде бы. Но зато на меня она никогда не ворчала.
Так вот, каждый вечер, когда отца не было дома, она ровно в семь звонила к нам в дверь, проходила на кухню, садилась за стол… и тут начиналось. Она говорила безостановочно о чём только можно. В основном жаловалась на судьбу, на несчастную жизнь, на здоровье, на неблагодарных детей. Мол, кости ломит, суставы болят, голова раскалывается, руки и ноги немеют, никто не проведает, не спросит, как она. Твердила, что холодно ей, словно в лёд заковали, страшно по ночам и так одиноко — хоть волком вой.
Ирина моя слушала, слушала, головой кивала, чайку ей в кружку подливала и с таким сочувствием глядела ей в глаза, что я дар речи теряла. С чего вдруг моя всегда такая серьёзная и сдержанная мачеха сострадала этой особе, которая, по правде сказать, сама и была виновата во всех своих несчастьях? Я ломала голову, допытывалась у Ирины, но та упорно молчала и пресекала всякие мои попытки разговора на эту тему.
Но и я по сути своей очень настырная. К тому же, из сопливой девочки я вымахала в высокую и уверенную в себе и своих решениях девушку. Я рассказала всё отцу. Тоже, можно сказать, нажаловалась, мол, с какой стати эта брюзга каждый вечер, как он уезжает, занимает нашу кухню и ноет, ноет, ноет. У меня уже и вправду голова раскалывалась от этого нытья. Да и голос у Светланы Аркадьевны был до того скрипучий, что наша несмазанная дверь просто пела жаворонком.
Отец очень удивился и обещал поговорить с Ириной. И действительно поговорил, однако ничего не изменилось.
— Пусть приходит. Ирина знает, что делает, раз пускает её.
Я была в тихом шоке. С каких это пор Ирина решает, кого пускать в наш с отцом дом? Она от этой квартиры и сотой части не имела. И я решила всё сделать сама. Вот же дура.
В общем, в один прекрасный момент я взяла да и сказала:
— Светлана Аркадьевна, может, хватит уже к нам ходить? Здесь не центр психологической поддержки. Обратитесь к специалисту, раз вам так плохо. И давайте по чесноку, вы такая несчастная, потому что хотите такой быть. И ни здоровье, ни дети здесь ни при чём.
И сказала я всё это в довольно-таки грубой форме. Светлана Аркадьевна глянула на меня, встала и ушла. Я не могу сказать, что именно читалось в её взгляде, но произошедшим она явно была недовольна.
Иринин же взгляд говорил о многом: в нём угадывались недоумение, страх, испуг, сожаление и жалость. Я тогда думала, что ей жаль нашу соседку, но… как оказалось, не умею я читать людей.
— Дурёха ты, Настька. Не понимаешь, что наделала, всем ведь надо выговариваться, — негромко сказала мне мачеха и ушла в спальню.
В тот вечер больше я от неё ничего не слышала, да и такая обида меня взяла, что не хотела я внимать её словам и даже видеть. Во мне царила полная уверенность, что я абсолютно права и поступила правильно. Всем нам свойственно ошибаться.
Однако через несколько дней мне стало немного совестно. Всё-таки Светлана Аркадьевна была намного старше меня, а я могла бы выразиться и повежливее. Да и, знаете, масла в огонь подливал убитый вид моей мачехи. Ирина осунулась, стала тревожной и беспокойной, о чём-то постоянно думала и стала часто запираться в спальне.
Страница 1 из 2
