Вместе с директором мы осматриваем псарни — после Охоты надо отчитаться перед правлением за новую волюнтариновую диету. Когда мы входим, псы заходятся шипением, лаем, клекотом, некоторые голоса похожи даже на человеческие, и провожатый-кинопат колотит по клеткам рукояткой своей плети…
15 мин, 43 сек 17997
— Уймитесь, сволочи! — кричит он и объясняет, что свору перед Охотой неделю морили голодом. Сам кинопат маленький, обросший, с желтыми, как у злого кота, глазами и визгливым бабьим голоском. Он не только днюет и ночует на псарне, но еще и додумывает собакам форму, чтобы те разрастались не бесконтрольно, а в строгом соответствии с планом. Работа у него спорится.
— Это моя гордость, Найда, — подводит нас кинопат к бронированной клетке.
— Немецкая овчарка, концентрация волюнтарина — 14%, усвояемость отличная, ежедневно увеличиваем дозу. Фу, девочка, фу, это гости, мы ведь не обижаем гостей?
Нечто по ту сторону решетки скулит и высовывает пепельно-серый язык.
— Хорошая девочка, — ласково говорит кинопат.
— С ней я решил не экспериментировать, жалко. Ограничился стандартом: панцирь, стрекало, второе сердце и желудок, адаптированный под В-смесь.
— Что с мозгами? — спрашиваю я.
— Мозги у нее родные. Видите ли, когда животное попадается понятливое, вмешательство кинопата сводится к минимуму. Главное — задать нужный тон развитию, а дальше организм все сделает сам.
— А если заупрямится?
— Бывает и такое, да, — кинопат улыбается и показывает острые белые зубы.
— Взять хотя бы Рекса, во-он в той клетке.
Он показывает куда-то влево и, приглядевшись, мы замечаем в полумраке клетку, целиком заполненную чем-то черным и блестящим.
— Всего 4% волюнтарина в крови, зато никакого контроля, — говорит кинопат.
— Внутренние органы в беспорядке, конечности атрофировались, вместо мозгов — кашица. А раньше был… Я, конечно, уминаю его время от времени, но это все без толку, проще на корм пустить.
— Простите, — спрашиваю я, — а нельзя ли нам…
— Что? — вновь скалится кинопат.
— Небольшую демонстрацию? Можно, почему же нет? Все-таки первый раз у нас…
— Дай Бог, чтобы не в последний, — бормочет директор и вытирает лоб платком. Это высокий тучный человек, его прислали заменить нынешнего нашего руководителя, после того, как тот впал в волюнтариновую кому. Охотиться ему еще не доводилось, и мне интересно, как он поведет себя — не струсит ли, не запаникует?
— Если позволите, сперва небольшая лекция, — говорит кинопат и большим пальцем слегка нажимает на левый висок — там у него имплантирован миниатюрный проигрыватель.
Пауза. В помещении звучит приятный мужской голос.
— После Каскада мы столкнулись со множеством веществ, стимулирующих клеточную активность, — говорит он, — Наиболее интересное из них — пресловутый волюнтарин. В двух словах, это субстанция, способная к активному обучению — попадая в живой организм, она некоторое время присматривается к его функциям, пока не уловит общую тенденцию — к росту и усложнению.
Первая стадия ассимиляции характеризуется очищением крови и металлизацией скелета. Во второй меняется внутреннее строение субъекта — вплоть до полной метаморфозы органов. Третья, она же — последняя, заканчивается, как правило, летальным исходом, едва процесс перестройки организма достигает предела конструкционных возможностей.
Не подумайте, здесь нет ничего ужасного или противоестественного. Просто человеческий, да и вообще любой живой организм — устройство бездумное, и если дать ему волю, позволить вслепую, без разбора реализовывать заложенные в нем возможности, то ничем хорошим это не кончится. Представьте себе исполнительного, добросовестного строителя, который во всем подчиняется умственно отсталому архитектору: первый — это волюнтарин, второй — ваше тело. Задача же здесь сводится к тому, чтобы научить волюнтарин слушать не клетки вашего тела, а вас самих, чтобы вы перестраивались не как попало, по прихоти слепой эволюции, а сообразно Цели и Замыслу.
И мы с этой задачей справились. Отныне волюнтарин — орудие творческой мысли, хаос, обузданный силой разума. Внутривенная инъекция волюнтарина — и специально обученный специалист придаст вам нужную форму! Будьте тем, кем хотите быть! Буду… с на…
Запись вдруг шипит и умолкает. Несколько секунд кинопат стоит с выражением блаженства на лице, в уголке его рта блестит слюна. Наконец, он приходит в себя.
— Опять раньше времени оборвалась, да? — спрашивает он нас.
— Ну, что поделать — все таки ей лет сорок уже, а ремонта со Второго Каскада не было. Главное-то, надеюсь, вы услышали?
— Да-да, — киваю я.
— Виктор Валентинович, вам дополнительные разъяснения не нужны?
— Нет, — отвечает директор.
— С теорией у меня и так порядок. Я в практику не верю. Не могу себе представить, чтобы вот так вот, запросто…
— Не верите? — подмигивает ему кинопат.
— А вот смотрите!
Он складывает губы трубочкой и беззвучно — для нас, не для собак — свистит. Бесформенная туша Рекса приходит в движение. Она бурлит как закипающий суп, клетка трясется, остро пахнет собачьей мочой.
— А он не лопнет часом? — интересуюсь я, но зря, потому что все уже кончилось. Со звучным «чпок!» из скользкой черной плоти выныривает странное безносое личико с большими карими глазами. Рекс шевелит губами, и кинопат достает из кармана кусок рафинада.
— Держи, — протягивает он сахар В-псу.
— Это моя гордость, Найда, — подводит нас кинопат к бронированной клетке.
— Немецкая овчарка, концентрация волюнтарина — 14%, усвояемость отличная, ежедневно увеличиваем дозу. Фу, девочка, фу, это гости, мы ведь не обижаем гостей?
Нечто по ту сторону решетки скулит и высовывает пепельно-серый язык.
— Хорошая девочка, — ласково говорит кинопат.
— С ней я решил не экспериментировать, жалко. Ограничился стандартом: панцирь, стрекало, второе сердце и желудок, адаптированный под В-смесь.
— Что с мозгами? — спрашиваю я.
— Мозги у нее родные. Видите ли, когда животное попадается понятливое, вмешательство кинопата сводится к минимуму. Главное — задать нужный тон развитию, а дальше организм все сделает сам.
— А если заупрямится?
— Бывает и такое, да, — кинопат улыбается и показывает острые белые зубы.
— Взять хотя бы Рекса, во-он в той клетке.
Он показывает куда-то влево и, приглядевшись, мы замечаем в полумраке клетку, целиком заполненную чем-то черным и блестящим.
— Всего 4% волюнтарина в крови, зато никакого контроля, — говорит кинопат.
— Внутренние органы в беспорядке, конечности атрофировались, вместо мозгов — кашица. А раньше был… Я, конечно, уминаю его время от времени, но это все без толку, проще на корм пустить.
— Простите, — спрашиваю я, — а нельзя ли нам…
— Что? — вновь скалится кинопат.
— Небольшую демонстрацию? Можно, почему же нет? Все-таки первый раз у нас…
— Дай Бог, чтобы не в последний, — бормочет директор и вытирает лоб платком. Это высокий тучный человек, его прислали заменить нынешнего нашего руководителя, после того, как тот впал в волюнтариновую кому. Охотиться ему еще не доводилось, и мне интересно, как он поведет себя — не струсит ли, не запаникует?
— Если позволите, сперва небольшая лекция, — говорит кинопат и большим пальцем слегка нажимает на левый висок — там у него имплантирован миниатюрный проигрыватель.
Пауза. В помещении звучит приятный мужской голос.
— После Каскада мы столкнулись со множеством веществ, стимулирующих клеточную активность, — говорит он, — Наиболее интересное из них — пресловутый волюнтарин. В двух словах, это субстанция, способная к активному обучению — попадая в живой организм, она некоторое время присматривается к его функциям, пока не уловит общую тенденцию — к росту и усложнению.
Первая стадия ассимиляции характеризуется очищением крови и металлизацией скелета. Во второй меняется внутреннее строение субъекта — вплоть до полной метаморфозы органов. Третья, она же — последняя, заканчивается, как правило, летальным исходом, едва процесс перестройки организма достигает предела конструкционных возможностей.
Не подумайте, здесь нет ничего ужасного или противоестественного. Просто человеческий, да и вообще любой живой организм — устройство бездумное, и если дать ему волю, позволить вслепую, без разбора реализовывать заложенные в нем возможности, то ничем хорошим это не кончится. Представьте себе исполнительного, добросовестного строителя, который во всем подчиняется умственно отсталому архитектору: первый — это волюнтарин, второй — ваше тело. Задача же здесь сводится к тому, чтобы научить волюнтарин слушать не клетки вашего тела, а вас самих, чтобы вы перестраивались не как попало, по прихоти слепой эволюции, а сообразно Цели и Замыслу.
И мы с этой задачей справились. Отныне волюнтарин — орудие творческой мысли, хаос, обузданный силой разума. Внутривенная инъекция волюнтарина — и специально обученный специалист придаст вам нужную форму! Будьте тем, кем хотите быть! Буду… с на…
Запись вдруг шипит и умолкает. Несколько секунд кинопат стоит с выражением блаженства на лице, в уголке его рта блестит слюна. Наконец, он приходит в себя.
— Опять раньше времени оборвалась, да? — спрашивает он нас.
— Ну, что поделать — все таки ей лет сорок уже, а ремонта со Второго Каскада не было. Главное-то, надеюсь, вы услышали?
— Да-да, — киваю я.
— Виктор Валентинович, вам дополнительные разъяснения не нужны?
— Нет, — отвечает директор.
— С теорией у меня и так порядок. Я в практику не верю. Не могу себе представить, чтобы вот так вот, запросто…
— Не верите? — подмигивает ему кинопат.
— А вот смотрите!
Он складывает губы трубочкой и беззвучно — для нас, не для собак — свистит. Бесформенная туша Рекса приходит в движение. Она бурлит как закипающий суп, клетка трясется, остро пахнет собачьей мочой.
— А он не лопнет часом? — интересуюсь я, но зря, потому что все уже кончилось. Со звучным «чпок!» из скользкой черной плоти выныривает странное безносое личико с большими карими глазами. Рекс шевелит губами, и кинопат достает из кармана кусок рафинада.
— Держи, — протягивает он сахар В-псу.
Страница 1 из 5
