Высота

Плотно перетянув себе грудную клетку куском полотна из разодранной обшивки крыла аэроплана, я склонился над окровавленным человеком, планируя выпить его до дна. Силы мне были необходимы, чтобы преодолеть пешком огромное расстояние к своему лагерю, разбитому неподалеку от подножия Килиманджаро. Дабы не попасть в плен к британским разведывательным отрядам, двигаться в юго-западном направлении через голую саванну нужно было быстро, а немец со сломанными ногами, немеющими руками и сотрясением мозга этого, естественно, делать не мог. Бросить же его на растерзание жажде и хищникам было более жестоко, чем предоставить быстрое и тихое забвение от потери крови.

Я почти всадил в шею раненого свои клыки, но тут мое внимание привлекла помятая фотография, выпавшая из его нагрудного кармана на сухую траву. На ней счастливо улыбающийся лейтенант фон Берген был в кругу своей семьи: красавицы-жены и четверых маленьких детей. Почему многодетного отца отправили нести службу в далекую африканскую колонию, оставалось загадкой, но то, что его ожидали дома пятеро любящих сердец, было бесспорным.

Память о собственной семье ожила новой болью, которую я пытался столько времени утопить в заоблачной холодной высоте своих рисковых полетов. Пришлось, чертыхнувшись, ломать каркас крыла, рвать его обшивку и тросы, сооружая нечто, напоминающее носилки-волокуши. Водрузив и зафиксировав на них стонущего лейтенанта, я направил взгляд, а потом и стопы в сторону величественного вулкана, проклиная по ходу свою глупость, свирепое африканское солнце и все колониальные войска вместе взятые.

Благодаря плотной кожаной одежде я почти не получал солнечных ожогов, хотя и страдал от ужасной жажды и жары. С глазами не повезло больше — они страшно слезились и пекли из-за того, что стекло очков в результате аварии треснуло. Когда мир перед моим взором стал расплываться и тонуть в несуществующем тумане, пришлось сделать длительную передышку под одиноким разлогим баобабом, дожидаясь наступления темноты. Заунывные стенания Бергена относительно надоедливых мух и полного отсутствия воды в его фляге я прервал угрозой отправиться дальше одному, оставив местным гиенам восхитительный обед в обертке военного образца цвета хаки.

Хотя, нужно отдать должное кенийским хищникам, особенно львице, сопровождавшей нас до утра следующего дня — каким-то седьмым чувством они узнавали мою природу и не подходили близко. Что нельзя сказать о черной мамбе, на которую я неосторожно напоролся, еле плетясь и пытаясь разглядеть тонущую в небесной выси, повитую облаками снежную шапку Килиманджаро.

Змея, дремлющая возле разогретого утренним солнцем камня, не успела скрыться в редком кустарнике, когда моя нога оказалась в опасной близости от ее завитого в кольца тела. В длину превышающая человеческий рост, она на самом деле была даже не темного, а коричневато-серого окраса со светлым брюхом. А вот ее пасть внутри оказалась, действительно, фиолетово-черная, как безоблачное ночное небо. Я хорошо это заметил за долю секунды до того, как ядовитые зубы змеи глубоко вонзились в мою икроножную мышцу.

Подступившая следом боль оказалась довольно ощутимой. Словно сотни игл проткнули ногу до самой кости. Не дожидаясь моей реакции, мамба скользнула в сторону и быстро скрылась, а я остался стоять на месте, застыв не так от ужаса, как от удивления. Если до этого происшествия события последних двух дней представляли собой череду досадных неприятностей, то теперь надо мной нависла реальная угроза смерти.

Я рассуждал так: если яд черной мамбы убивает человека в течение получаса, то вампира он лишит видимых признаков жизни где-то через час. Тогда придет пора стервятников и гиен, после пиршества которых мало что останется. И это что-то уж точно не вернется к жизни… Лейтенант, валяющийся в бреду на носилках за моей спиной, не только не сможет помешать падальщикам, но станет их десертом. Места, где можно было бы укрыться, пока нейротоксины в моей крови пройдут стадию распада, в радиусе видимости не наблюдалось. Дерева, на которое можно было бы взобраться, чтобы привязать себя к стволу или спрятаться в его возможной полости на период беспамятства — тоже. Мне оставалось только найти густую тень и припомнить молитву исповеди. Все остальное было уже предрешено.

Пока я отыскал большой валун, за которым палящие лучи солнца теряли свою силу, в глазах у меня начало двоиться, а укушенная нога, перетянутая ремнем, занемела до бедра. При этом она умудрялась буквально гореть в месте укуса, доставляя хотя и терпимые, но немалые страдания. Расположившись в тени как можно удобнее, я глубоко вздохнул и ослабил ремень, позволяя кровотоку быстрее разнести змеиный яд по телу, до самого сердца. Тянуть с неизбежностью не имело смысла. Взглянув на носилки, я, несмотря на страшную жажду, скривился и отвернулся — от лукавой мысли забрать за порог смерти с собой еще одну жизнь, вдруг стало непереносимо гадко.