Взаимопомощь

Джек вытер лицо рукавом толстовки, до сих пор ощущая жар на губах и какое-то странное чувство в области груди. Там, где находится сердце, этот гребаный орган, который во всех метафорах и цитатах разбивают, рвут, топчят, режут, вырывают или сжигают. Господи, это просто орган, который всего лишь своей работой дает нам жизнь. Сердце работает и никогда не отдыхает, оно всегда стучит, то быстро, то медленно. Если сердце захочет отдохнуть, то отдыхать будет всегда и этот отдых — его остановка, а его остановка — смерть человека. Не надо мне тут говорить, что оно что-то чувствует, сердце — кусок мяса, качающий и разделяющий кровь на артериальную и венозную. И да, он позволяет нам жить.

Эта истина была знакома Джеку с самых малых лет. Его мать и отец говорили, что любят его не сердцем, а душой ведь она не материальна и у каждого она индивидуальна. Джек не верил в эти сказки про разрывы сердца, его вырывания из груди, разбивание на осколки. Разрыв сердца от несчастной любви? Будто вырывают из груди? Ха! Сердце можно вырезать и разорвать только лишь в состоянии безумия или что-то типо того. Разбивание на осколки из-за боли разрывающей его? Сердце можно разбить, если заморозить азотом и бросить на камень или любую другую твердую поверхность. А если разрывает боль, то это реальные проблемы с организмом. Найрас знал это.

Он не знал, что люди говорят о сердце, которое не орган. О сердце, которым любят, чувствуют.

Ему не знакомо такое понятие как чувственное сердце.

Ну тогда почему в том месте, где этот ораган находится, такое приятное тепло?

Утро

Джек, проснувшись, понял, что так и уснул в комнате дизайнерши, что спала мирным сном. Вспомнив ее вчерашнюю выходку, он решил отомстить и уже знал как. Быстро сходив на кухню и принеся оттуда железную крышку с половником, начал вторым стучать по первому. Джесс протестующе и болезненно промычала, накрыв голову подушкой.

— Вставай, пьянь! Утро наступило и похмелье привалило! Вставай, блять, тебе еще в этот ебаный институт переть, — проголосил он, отбросив «адские штуки», коими их окрестила Менсон.

— Не пойду-у-у, — промычала она, придерживая подушку, которую нагло сорвал парень и плеснул ей в лицо ледяной воды, от чего та заорала. — Охуел, что ли?! Угробить меня решил?!

— Ну, да, а что? — невинно поинтересовался каннибал, сев на кровать. Что-то пробурчав, девушка скатилась с кровати на пол и на четвереньках поползла к ящику, откуда вынула таблетки и, взяв стакан с оставшейся в нем водой, проглотила их, запив жидкостью. Залезать обратно на кровать было лень и Джесс просто разлеглась на полу в позе звезды. Внезапно Найраса кое-что заинтресовало, но он решил зайти издалека и на всякий случай узнать, помнит ли девка про поцелуй или нет. Нет, он не боялся ее реакции и ее саму, но все же было интересно.

— Ты помнишь, что вчера было?

— Да нихуя, блять, — послышалось со стороны пола. — После того, как мы с Эмбер ушли из торгового центра все как будто вырвали из головы. А что? Я что, что-то натворила?

— Ответь сначала на мой вопрос, потом я отвечу на твой, — ехидно сказал каннибал.

— Эх, валяй, — прстонала Джесс, даже не подозревая, о чем будет этот вопрос. Честно, лучше б подозревала и помалкивала в тряпочку.

— Зачем тебе шприцы с успокоительным?

Беспамятство

— Зачем тебе шприцы с успокоительным? — словно эхом разнеслось в ее голове. Пищевод скрутило, казалось, что если потянут — разорвут. На лбу появилась испарина, пальцы задрожали, а в горле пересохло, взгляд беспорядочно начал метаться из стороны в сторону. Благо, она лежала на полу, и парень не видел всего этого, но заметил, что девушка нервничает.

А что она? Она ничего. Если она раскажет ему почему, то что от этого изменится? У этого маньяка, как считала Менсон черствое сердце и до ее жизни и ее несчастий нет дела. Он — маньяк и сочувствовать и чувствовать не может. «Глупые стереотипы», — вдруг проносится мысль в ее голове. Она, что будет как все? Будет считать его, того кто до сих пор не убил ее, ел ее стряпню, монстром? Может, что-то сподвигло его стать таким, а раньше он был обычным человеком. С дефектом глаз, из-за которого его называют не иначе как: «Убожество», «Демон», «Монстр», «Слепой»… Во всем виновато общество. Он не принимает тех, кто хоть как-то отличается от них. Считают изгоем, уродом, всячески издеваются над этим человеком и он в определенный момент не выдерживает и срывается, становясь тем, кем его называли, но теперь те, кто называли, не издеваются, они боятся, срутся от ужаса и вопят, словно свиньи на скотобойне, молят о пощаде, просят не убивать…

Джесс поднялась с пола и села на нем по-турецки, оперев голову о руки, те были уперты в ноги. Да, она не считала его монстром, но лучше ему рассказать как-то коротко и внятно (чего не получится), чтобы не вызвать его гнева, ну, а мало ли разозлится, ибо подумает, что его считают сентиментальным идиотом? Вздохнув поглубже и убрав прядь светлых волос за ухо, она уперла взгляд в пол и начала: