Отношение «зрение — слух» приобрело характер и статус проблемной темы в культуре и философии со времен их возникновения. Конкуренция взгляда и слуха в борьбе за истину превратилась в борьбу за власть над ней. В этой исторической борьбе зрение одержало философскую победу. Знание стало опираться в первую очередь на очевидность, наглядность, ясность и прозрачность. В этой всеобщей визуальной симфонии борьба с взглядом проходила через его отрицание.
35 мин, 7 сек 763
20. Конечно, просвещенный взгляд не обязательно всегда и во всем приводит к вампиризму в его ужасном, именно кровавом варианте, хотя — маркиз Сад спокойно может быть назван одним из воплощений Дракулы. Возьмем просвечивающий взгляд в его легком, позитивном, «не злом» варианте. Обратимся к оценке творчества Пушкина А. Терцем. Терц обращает внимание на пушкинскую восприимчивость, а мы можем добавить — разве не о восприимчивости говорил и Достоевский в знаменитой речи о Пушкине, разве не все-восприимчивость он делал основной заслугой поэта перед российскими читателями. Позднее очень близкие мысли в память самого Достоевского выскажет Вл. Соловьев. Итак, Терц пишет:«В столь повышенной восприимчивости таилось что-то вампирическое. Потому-то пушкинский образ так лоснится вечной молодостью, свежей кровью, крепким румянцем, потому-то с неслыханной силой явлено в нем настоящее время: вся полнота бытия вместилась в момент переливания крови встречных жертв в порожнюю тару того, кто, в сущности, никем не является, ничего не помнит, не любит, а лишь, наливаясь, твердит мгновению:» Ты прекрасно!«(ты полно крови, остановись!)». Восприимчивость Пушкина, согласно Терцу, в его безразмерности, в возможности понять все и всех. «Пушкин был достаточно пуст, чтобы видеть вещи, как есть… благосклонно и равнодушно». И опять, такой взгляд не может быть назван просто внимательным, это какой-то сверхвнимательный взгляд, «слишком» объективный. В таком взгляде господствует настоящее во всей его силе и энергичности. Удивление Терца вызывает как раз возможность в одном человеке, в одном авторе сочетать внимательность и понимание таких разнородных вещей, как война, женщины, отечество, вино и т. д. Пушкин смотрит отовсюду, его взгляд не приближен к вещам, как взгляд Гоголя, и не проникает внутрь человека, как взгляд Достоевского.
21. Повышенная восприимчивость напоминает чуяние акулой запаха крови за много километров под водой. Оказывается, что данная восприимчивость, в случае Пушкина, удалена на очень большое расстояние от описываемого предмета, почти на бесконечность. Терц: «Чей бы облик не принял Пушкин? С кем бы не нашел общий язык?» В этой максимальной удаленности от предмета без сомнения присутствует если и не анти — человечность, то уж сверх (а значит, без) — человечность точно. Кто-то из интерпретаторов сказал, что М. Фуко занимается историей так, будто Земля находится от него на очень далеком расстоянии. Подобная исследовательская установка, ориентированная на структуры и разнородные по предметностям глобальные масштабы, никак не предполагает человека ни в каком его качестве. Человек здесь не нужен ни как предмет интереса, ни как активный элемент познания1. Пустота, о которой в отношении Пушкина пишет Терц — это пространственная характеристика, и эта пустота направлена на настоящее мгновение теперь. Если Августин фиксирует парадокс времени, говоря о том, что и прошлое, и будущее в каком-то смысле настоящи, то Пушкин — верный сын европейского Нового Времени и эпохи Просвещения, «просто» останавливает в своем творчестве время. Его пустотность позволяет это сделать, пустота удаляет взгляд, вещи воспринимаются вне времени. В случае с конкретным Пушкиным, человеком, поэтом — безвременье проявляется как классичность, извечность Пушкина для русского читателя, для литературы.
22. Невозможно сомневаться в достоверности солнечного света, его значимости для человека, для жизни, но невозможно сомневаться и в том, что этот свет несет в себе разрушение. Солнце служило метафорой ясности и отчетливости для философии и культуры со времен Платона, и уже у Платона отмечено, что солнце может и слепить. Позднее, у Декарта и Фихте, ясные и отчетливые акты интуиции и интеллектуального представления часто сравнивались именно с солнечным светом. Конечно, солнце часто обжигало, так было и с Икаром, и с матерью Диониса. Но чаще, вплоть до Заратустры, который жил в горах и был ближе к солнечному свету, солнце питало умозрительную очевидность. Интересно отметить, что мистическая православная практика исихазма родилась вокруг споров о происхождении света, видимого византийскими аскетами. Монахи жертвовали речью, голосом ради речи внутренней, и самое главное — ради видения внутреннего света, который, как они полагали, был единого происхождения с Фаворским светом.
21. Повышенная восприимчивость напоминает чуяние акулой запаха крови за много километров под водой. Оказывается, что данная восприимчивость, в случае Пушкина, удалена на очень большое расстояние от описываемого предмета, почти на бесконечность. Терц: «Чей бы облик не принял Пушкин? С кем бы не нашел общий язык?» В этой максимальной удаленности от предмета без сомнения присутствует если и не анти — человечность, то уж сверх (а значит, без) — человечность точно. Кто-то из интерпретаторов сказал, что М. Фуко занимается историей так, будто Земля находится от него на очень далеком расстоянии. Подобная исследовательская установка, ориентированная на структуры и разнородные по предметностям глобальные масштабы, никак не предполагает человека ни в каком его качестве. Человек здесь не нужен ни как предмет интереса, ни как активный элемент познания1. Пустота, о которой в отношении Пушкина пишет Терц — это пространственная характеристика, и эта пустота направлена на настоящее мгновение теперь. Если Августин фиксирует парадокс времени, говоря о том, что и прошлое, и будущее в каком-то смысле настоящи, то Пушкин — верный сын европейского Нового Времени и эпохи Просвещения, «просто» останавливает в своем творчестве время. Его пустотность позволяет это сделать, пустота удаляет взгляд, вещи воспринимаются вне времени. В случае с конкретным Пушкиным, человеком, поэтом — безвременье проявляется как классичность, извечность Пушкина для русского читателя, для литературы.
22. Невозможно сомневаться в достоверности солнечного света, его значимости для человека, для жизни, но невозможно сомневаться и в том, что этот свет несет в себе разрушение. Солнце служило метафорой ясности и отчетливости для философии и культуры со времен Платона, и уже у Платона отмечено, что солнце может и слепить. Позднее, у Декарта и Фихте, ясные и отчетливые акты интуиции и интеллектуального представления часто сравнивались именно с солнечным светом. Конечно, солнце часто обжигало, так было и с Икаром, и с матерью Диониса. Но чаще, вплоть до Заратустры, который жил в горах и был ближе к солнечному свету, солнце питало умозрительную очевидность. Интересно отметить, что мистическая православная практика исихазма родилась вокруг споров о происхождении света, видимого византийскими аскетами. Монахи жертвовали речью, голосом ради речи внутренней, и самое главное — ради видения внутреннего света, который, как они полагали, был единого происхождения с Фаворским светом.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 8 из 12
