Отношение «зрение — слух» приобрело характер и статус проблемной темы в культуре и философии со времен их возникновения. Конкуренция взгляда и слуха в борьбе за истину превратилась в борьбу за власть над ней. В этой исторической борьбе зрение одержало философскую победу. Знание стало опираться в первую очередь на очевидность, наглядность, ясность и прозрачность. В этой всеобщей визуальной симфонии борьба с взглядом проходила через его отрицание.
35 мин, 7 сек 764
23. Традиция слишком яркого, ослепляющего света представлена в рассказах А. Камю и Ф. Кафки. В повести Камю «Посторонний» солнце выступает убийцей, оно не только просвечивает, делая предмет воображаемым, оно убивает. Камю направляет солнечный свет не на самого человека, не на его тело, а на его голову, на способность мыслить, трезво оценивать обстановку.«… в голове гудело от жары… Но солнце пекло немилосердно, с неба хлестал дождь слепящего света… от солнца пухнет голова… И я опять и опять стискивал зубы». Герой Камю оказался тем зеркалом, которое отразило солнечный луч света, а сам этот луч превратился в выстрел. Борьба между человеком и солнцем, что характерно, идет и на уровне глаз, и на уровне зубов. Солнце озлобляет, оно заставляет сжимать кулаки, стискивать зубы. Камю пишет: «Я. ничего больше не чувствовал, только в лоб, как в бубен, било солнце, да огненный меч, возникший из стального лезвия, маячил передо мной. Этот жгучий клинок рассекал мне ресницы, вонзался в измученные, воспаленные глаза… мне почудилось — хлынул огненный дождь». Сравнение солнечного луча с клинком, который вонзается, рассекает, расчленяет — указывает на непрозрачность того, что освещается. Ключевая для всей повести сцена, предшествовавшая убийству, у Камю строится как вызов солнцу, как ответ слишком яркому свету. Солнечный луч — это огненный меч. Араб, который впоследствии станет жертвой выстрела, «вытащил нож и показал мне, выставив на солнце. Оно высекло из стали острый луч, будто длинный искрящийся клинок впился мне в лоб». Клинок света, отраженный в остром клинке араба, в итоге поражает человека, и тот, кто выстрелил, оказывается не при чем. Он посторонний той ситуации, которая произошла, он только отвечал солнечному свету, стреляя в солнце, а не в араба. Просвеченность привела к смерти.
24. Просветленность сознания — кульминационный момент рассказа Кафки «В исправительной колонии». Кафка описывает машину для пыток. В процессе экзекуции наказуемый медленно умирал, в то время, как зрители заглядывали ему в глаза — зеркала души. «Как ловили мы достижение просветленности на измученном лице, как подставляли мы лица сиянию этой наконец-то достигнутой и уже исчезающей справедливости», — рассказывает туристу последний в колонии офицер — сторонник машины. Экзекуция же заключалась в том, что на теле жертвы машина при помощи игл и зубьев делала замысловатый и затейливый узор, который читался в виде надписи «Будь справедлив». В итоге человек, находившийся в машине, сначала просветлялся, а потом умирал. Как и у Камю, свет Кафки соседствует со смертью. Свет появляется после письма на теле, а общим для них (письма и света) является исключение голоса. Машина для пыток предполагала, что рот жертвы закрыт специальным кляпом, а поскольку письмо на теле занимало значительное время, то кляп периодически вынимался, и человек мог есть. Кафка не зря в описании машины подробно останавливается на зажатом рте и просветленных глазах. Рот закрыт как знак того, что голос не может сказать ничего существенного, первичнее письмо, а значимее — исправление, в данном случае — на теле, которое можно видеть и прочитать, но не слышать.
И Кафка, и Камю демонстрируют кризис световых метафор, их недостаточность и избыток. Если у Камю в итоге солнечному свету ничего не может противостоять, только трезвое предсмертное состояние сознания героя, то у Кафки можно четко отметить связки: письмо-голос, голос-взгляд.
25. Попыткой вернуть былое значение свету выступает усилие Осипа Мандельштама:
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай насильно
Был возвращен в буддийскую Москву.
… … … … …
Не разбирайся, щелкай, милый кодак.
Покуда глаз — хрусталик кравчей птицы,
А не стекляшка!
Больше светотени —
Еще! Еще! Сетчатка голодна!
Мандельштам фиксирует агонию взгляда, которому всего мало и который в итоге, позднее, преобразится в инстинкт фотографирования. Не зря гиперизобразительность ассоциируется у поэта с буддийскостью. Буддизм онтологически лишает вещи и окружающий мир плотности, представляя основой всего пустоту. Акмеисту Мандельштаму трудно признать реальность тех происходящих в Москве событий, поэтому он и может воспринимать окружающее только как иллюзию, как то, чего на самом деле, по большому счету, — и нет. Если остается одно изображение, то попытка реабилитировать взгляд — это попытка вернуть вещи ее фактурность, объемность, вернуть саму вещь. Это и было общей задачей акмеизма.
26. И. Бродский, как и Мандельштам, фиксирует вещь, но пустоту вокруг вещи видит уже отчетливо, не просто смиряясь с «буддизмом», а сознательно принимая его. «Героизм» Бродского, о котором пишет Ю. М. Лотман, проявляется через письмо. Письмо противостоит пустоте, а тем самым поэт уподобляется Богу, который все видит и за всем наблюдает.«Вампиричность» пушкинского взгляда у Бродского остается, но сам по себе этот взгляд очень слаб, ему требуется письмо:. мы живем, покамест есть прощенье и шрифт…
Дорогая, несчастных
Нет, нет мертвых, живых.
24. Просветленность сознания — кульминационный момент рассказа Кафки «В исправительной колонии». Кафка описывает машину для пыток. В процессе экзекуции наказуемый медленно умирал, в то время, как зрители заглядывали ему в глаза — зеркала души. «Как ловили мы достижение просветленности на измученном лице, как подставляли мы лица сиянию этой наконец-то достигнутой и уже исчезающей справедливости», — рассказывает туристу последний в колонии офицер — сторонник машины. Экзекуция же заключалась в том, что на теле жертвы машина при помощи игл и зубьев делала замысловатый и затейливый узор, который читался в виде надписи «Будь справедлив». В итоге человек, находившийся в машине, сначала просветлялся, а потом умирал. Как и у Камю, свет Кафки соседствует со смертью. Свет появляется после письма на теле, а общим для них (письма и света) является исключение голоса. Машина для пыток предполагала, что рот жертвы закрыт специальным кляпом, а поскольку письмо на теле занимало значительное время, то кляп периодически вынимался, и человек мог есть. Кафка не зря в описании машины подробно останавливается на зажатом рте и просветленных глазах. Рот закрыт как знак того, что голос не может сказать ничего существенного, первичнее письмо, а значимее — исправление, в данном случае — на теле, которое можно видеть и прочитать, но не слышать.
И Кафка, и Камю демонстрируют кризис световых метафор, их недостаточность и избыток. Если у Камю в итоге солнечному свету ничего не может противостоять, только трезвое предсмертное состояние сознания героя, то у Кафки можно четко отметить связки: письмо-голос, голос-взгляд.
25. Попыткой вернуть былое значение свету выступает усилие Осипа Мандельштама:
В год тридцать первый от рожденья века
Я возвратился, нет — читай насильно
Был возвращен в буддийскую Москву.
… … … … …
Не разбирайся, щелкай, милый кодак.
Покуда глаз — хрусталик кравчей птицы,
А не стекляшка!
Больше светотени —
Еще! Еще! Сетчатка голодна!
Мандельштам фиксирует агонию взгляда, которому всего мало и который в итоге, позднее, преобразится в инстинкт фотографирования. Не зря гиперизобразительность ассоциируется у поэта с буддийскостью. Буддизм онтологически лишает вещи и окружающий мир плотности, представляя основой всего пустоту. Акмеисту Мандельштаму трудно признать реальность тех происходящих в Москве событий, поэтому он и может воспринимать окружающее только как иллюзию, как то, чего на самом деле, по большому счету, — и нет. Если остается одно изображение, то попытка реабилитировать взгляд — это попытка вернуть вещи ее фактурность, объемность, вернуть саму вещь. Это и было общей задачей акмеизма.
26. И. Бродский, как и Мандельштам, фиксирует вещь, но пустоту вокруг вещи видит уже отчетливо, не просто смиряясь с «буддизмом», а сознательно принимая его. «Героизм» Бродского, о котором пишет Ю. М. Лотман, проявляется через письмо. Письмо противостоит пустоте, а тем самым поэт уподобляется Богу, который все видит и за всем наблюдает.«Вампиричность» пушкинского взгляда у Бродского остается, но сам по себе этот взгляд очень слаб, ему требуется письмо:. мы живем, покамест есть прощенье и шрифт…
Дорогая, несчастных
Нет, нет мертвых, живых.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 9 из 12
