Я не боюсь мышей

Честно говоря, я даже стал верить в свое вранье. Дело в том, что я не помнил, чтобы пил алкоголь, а сектанты вспоминались урывками, совсем как сон. Первое время в больнице меня закалывали до состояния растения, запихивали какими-то колесами. Тогда я не узнавал себя прошлого — ни в зеркале, ни в мыслях, а сейчас я не верю, что в психушке лежал я. Это был зомби по имени Рома, глухой, слепой, с пустой банкой вместо головы, но никак не я. Жизнь возобновилась только после того, как меня стошнило после приема таблеток — медсестры следили, чтобы я их глотал. Это было вечером, а утром я начал понемногу соображать. Никакого заговора: нормальная процедура, они знали, что я агрессивный, к тому же подросток-суицидник. Просто мне не хотелось её продолжать. Я был уверен, что смогу себя контролировать. Я продолжал играть в дурачка, клал таблетки в рот, но не проглатывал их. Белые халаты повелись: то ли я хорошо играл, то ли им было не до того. Мать бегала ко мне чуть ли не каждый день, щебетала без умолку, стараясь отвлечь меня. Мне кажется, она чувствовала себя виноватой в моем состоянии, но не говорила этого открыто. Думала, что я не понимаю. А я делал вид, что не понимаю, вслушивался в каждое слово, старался не замыкаться. Не знаю, кто с кем больше нянчился: она со мной или я с ней. Но столько внимания со стороны мамы я никогда не замечал.

Не помню, сколько времени прошло, когда я начал обнаруживать нестыковки в своём пьяном суициде. На правой руке порез был глубже: она была в гипсе, значит сухожилия были сильно повреждены, а левая только зашита и перевязана. Но я правша. И я никак не мог порезать обе руки. Особенно своим кнопочным ножом, который нашли якобы рядом со мной. Если я резал сначала левую руку, то порез должен быть глубже, а если наоборот, то левая и вовсе была бы целой. Даже если и так, пришлось бы здорово покромсать себя, а края ран были ровными. И еще: алкоголь повышает давление, а значит, я бы быстро умер от потери крови.

Я ломал над этим голову, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Чуть позже я начал переживать, что не смогу больше заниматься музыкой: правое запястье пронзала дикая боль даже при неосторожном движении пальцами. Тогда я впервые начал сочувствовать левшам: перила на лестнице — справа, тумбочка — справа, кнопки мобильника для правой руки, молнии, ремни, пуговицы — просто проклятье какое-то.

Прояснить ситуацию с суицидом помог тот самый санитар Миша, причем сделал это совершенно случайно. Он собирал коляску в коридоре, а я стоял у окна и смотрел на птиц. Это были воробьи. Обычные, городские, в пыли и машинном масле. Раньше я не придавал им значения, да и сейчас почти не замечаю, но тогда я чувствовал себя реинкарнацией какого-то другого человека, и воробьи были частью его жизни. Мне хотелось повернуть всё вспять, снова стать тем другим парнем. Я всё время чего-то опасался и чувствовал себя не на своем месте. Словно случайно забрался в пустой дом, а хозяева вдруг вернулись. И вроде плохого ничего не замышлял, мне вообще ничего не нужно в этом доме, но как объяснить свое присутствие?

Меня постоянно терзали ненависть и страх. В прошлой жизни такого не было. Я что-то ненавидел, и что-то ненавидело меня. Это абсурд, но более точных слов не найти.

А Мише было скучно. Он кряхтел над коляской и вдруг решил почитать мне морали. Он был старше меня лет на десять и я, должно быть, казался ему глупым, но не больным, а сбившимся с пути. Он сначала бубнил о том, что пить водку нехорошо, особенно в таком юном возрасте. Я сказал, что это единичный случай, а вообще я не пью. Тогда он разразился тирадой, что врать тоже нехорошо, а вру я потому что «не может такой парнишка просто так выглушить две бутылки водки». Разумеется, у меня глаза полезли на лоб, но я продолжал строить из себя злостного вруна, надеясь, что он скажет что-нибудь конкретное. Но ничего существенного Миша не знал, просто видел промили в анализах и одежду, в которой меня привезли. И водкой было залито абсолютно всё: джинсы, рубашка и даже волосы. Там, где не было водки, была кровь.