Я не боюсь мышей

Мы въехали во двор дома, который теперь вызывал у меня только самые тягостные чувства. Галька захрустела под колёсами. Я не смотрела по сторонам, надеясь, что так и не увижу своего пса. В горле опять образовался ком. Рома вдруг резко затормозил, словно кто-то неожиданно выскочил перед машиной, и меня бросило вперёд.

— В чём дело? — растерянно спросила я.

— Приехали, — коротко и с какой-то угрозой сказал друг.

Ахиллес (или то, что им когда-то было) лежал прямо посреди подъездной дорожки, положив морду на одну лапу, а другую подобрав под себя. Черная бандана по-прежнему была повязана на его шее. Я была почти готова поверить Роме, что это не моя собака: прежний Леська никогда не лежал в такой позе. Он бы скорее вскочил, едва услышав шум двигателя у ворот, и подбежал встретить хозяев. Он всегда радостно встречал меня, даже если я выходила на минуту, чтобы проверить почтовый ящик.

Этот пёс остался таким же недвижимым, даже если бы форд переехал его. Он просто лежал на гальке мохнатой рыже-чёрной горой, словно чучело.

Рома вышел из машины, и через мгновение я услышала, как хлопнул багажник. Он подошел к Ахиллесу и потянул его за повязку на шее, вынуждая встать. Пес повиновался бездумно, словно робот. Выпрямил сначала передние лапы, а затем тяжело и неуверенно поднял корпус. Рома поймал мой взгляд и качнул головой: пойдём.

Мы прошли вглубь сада, куда никогда не проникало солнце — лишь пятна редких лучей лежали на земле. Плющ обвил колоссальный ореховый куст, туго сплел сотню его стволов в единый зелёный навес. Он перекинулся и на другие деревья, которые росли рядом, и его ветки тянулись от крон к земле, как канаты корабельных мачт к палубе. Пахло осенью: влажным чернозёмом и прелыми листьями. В начале пути росла высокая трава, которая неприятно щекотала икры, здесь же её не было — только голая земля. Слишком мало света для низкой растительности.

Ахиллес шёл неуклюже и заторможенно, спотыкаясь обо всё, что попадалось ему на пути. Он был словно зомби: просто слепо плёлся в одном темпе, подволакивая временами лапы. Раньше пришлось бы либо тащить его, либо тащиться за ним — больше всего моему питомцу нравилось играть и всех любить. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Леська вдруг игриво цапнул Рому за ногу, вырвался из банданы и принялся охотиться на кузнечиков. Тогда всё произошедшее можно было бы назвать дурным сном и вернуться к нормальной жизни.

Но ничего такого не произошло. Рома по-прежнему грубо волок пса так, что узел материи вдавливался тому в горло, а Ахиллес по-прежнему не сопротивлялся. В другой руке парень нес уже наполненный шприц. До этого я ни разу не задумывалась, насколько ужасен этот маленький предмет.

Мы остановились рядом с медленно умирающей ивой — огромная бархатистая опухоль трутовика забирала её жизнь. Плющ оплёл ствол и ветви, точно стараясь заменить её облетевшую листву своей. С дорожки это место было невозможно увидеть, и только краснеющее на заходе солнце подглядывало за нами, будто шпион в замочную скважину. Рома заставил пса лечь, надавив ему на холку, и сказал мне прижать его коленями к земле. Я дотронулась до жёсткой «летней» шерсти любимца, такой знакомой, с запахом, который мог быть только у Ахиллеса: смесь псины, собачьего шампуня и свежескошенной травы, в которой он любил кататься. Я вдруг поняла, что нужно остановить Рому, пока он не убил его — ведь это мой пёс, тот самый, который сидел в коробке из-под телевизора на птичьем рынке, с большим белым пятном на задней лапе, который пытается подкопать каждый камень, если его не удаётся поднять и издаёт странное скрипучее поскуливание, когда удивляется. В этот момент он обернулся и посмотрел на меня, и крик замер у меня в горле. Ничего живого и знакомого в его взгляде не было: тусклые помутневшие зрачки без намёка на тот задорный блеск, который был у Ахиллеса. Я отвела глаза.

Рома решительно ухватил собачий загривок.

— Ты умеешь? — я сама не ожидала, что мой голос может звучать так робко.

— А что тут уметь? — холодно ответил парень.

Он снял колпачок зубами и быстро вонзил иглу между лопаток собаки. Тело под моими коленями вздрогнуло от удара и успокоилось, но через миг Ахиллес словно обезумел. Рома крепко держал его голову, оскаленная пасть с диким рёвом моталась из стороны в сторону, пытаясь добраться до человека. Пёс сильно грёб лапами, пытаясь подняться, его тело извивалось, словно все кости исчезли и остались только тугие узлы мышц. Я с трудом удерживала его.

— Ты говорил, что ему не будет больно! — вскрикнула я.

— Считай, что в него вселился демон. И он знает, что умирает.