Я не знаю, как это назвать

А вот ночью снова началось необъяснимое. Я не помню, почему я проснулась. Не успела я слезть с кровати, как снова пришло то же чувство, будто все замерло. Времени нет, пространства нет. Я не знаю, как это описать. Я не могла двигаться и как будто даже не хотела, навалилась какая-то апатия и только после случившегося — неимоверный ужас. Дверь распахнулась. Я не видела, что там, не могла повернуть голову. Распахнулось окно, слетели шторы, причем я видела, что их как бы тянут снизу. Карниз упал на мою подушку и на комод, где стоял старый советский будильник. Он начал звенеть, как сумасшедший. На минуточку, он был сломан всегда, сколько я его помнила. На шум будильника прибежала мама, я взахлеб начала ей все рассказывать — и про эту ночь, и про ту первую. Мама меня обняла и посмеялась, начала успокаивать. Она осталась спать со мной, и все снова стало тихо.

Прошел, наверное, год. Ситуация в доме ухудшалась. Постоянные скандалы и постоянные ночные приключения. Мои игрушки разбрасывались сами собой, двери и окна отрывались, падали вещи. Один раз даже свалился комод. Я уже не удивлялась и не боялась. Я привыкла. Такова человеческая натура. И я сделала вывод: это случалось тогда, когда отчим злился. Причем перепады его настроения ни от чего не зависели. Была ли это разбитая тарелка, или двойка, мною принесенная, или соседка не дала денег в долг, или на работе неудача, или… или… Миллион причин. И еще я заметила, что вне дома он нормальный. Вне дома на него не влияли все эти мелкие неурядицы. Сам по себе он всегда был добродушным. С этих пор я начала чувствовать угрозу в доме постоянно. Днем, утром, вечером — всегда. А потом я заговорила с мамой про ее сломанную челюсть. Я сидела с ней рядом на диване. Она вязала, а я смотрела мультик. Как сейчас помню — диснеевскую «Русалочку». И в тот момент, где ее гладит принц по щеке, я вспомнила, что маме отчим сломал челюсть. Я начала маму гладить в том месте и спросила, больно ли ей было и зачем отчим ее ударил. Она очень удивилась и сказала, что ее никто не бил, она упала сама. Я начала говорить, что я все видела — ее ударил отчим. Она сказала мне, чтобы я не говорила глупостей. И все. И, что самое интересное (забегу вперед), она до сих пор говорит мне, что в тот день он ее не бил — она мыла пол и поскользнулась. Не то, что мама не хочет это признавать — она до сих пор считает, что я несу ересь. Сейчас мне двадцать пять, и мы с мамой довольно откровенны друг с другом. Говорили об отчиме много раз, но она все это отрицает, впрочем, как и многое другое.

И вот в один прекрасный день, точнее ночь, я проснулась и услышала внизу звук работающего телевизора. Я спустилась и увидела маму. Я хотела подойти к ней, и в эту минуту открылась дверь. Пришел отчим. Я видела его улыбающееся лицо, во мгновение ока оно исказилось злобой. И снова все замерло. ВСЕ. Мама, телевизор, отчим. Все. Мое тело тоже. И знаете, что я увидела? Как некая субстанция, напоминающая туман, окутывает отчима. И да, я все поняла в тот момент — что весь этот ужас, в котором мы живем, не от отчима, а от этой вот хрени. Я не знаю, как это назвать. Это «что-то» делало его злым. На тот момент мне было где-то восемь. Взрослый человек наложит в штаны — а ребенок? А ребенок воспримет почти как должное. Особенно после ночных приключений с падающим комодом. Я не удивилась, во мне не было той апатии, что раньше. Я просто все поняла. Поняла, что надо бежать. Как только вот это вот ощущение потери времени, мира и пространства прошло, когда я смогла пошевелиться, то побежала к маме, схватила ее за руку и начала тянуть, кричать и вопить, как только может восьмилетний ребенок. И правильно сделала, потому что отчим с порога сразу накинулся на мать. Уже не орал, просто молча бил. В чем мы были, в том и побежали к нашей соседке. Она была мамой той самой Анельки, что когда-то ночевала со мной. Потом мы уехали к дяде моего отчима. Там прожили еще года четыре, иногда возвращались, но для меня это было каждый раз чем-то ужасным. Со временем я поняла, что то, что я вижу, не видит никто. Что нет ни для матери, ни для отчима этого ощущения «потери пространства». Что отчим просто так вот становится зверем. И мать моя до сих пор не помнит тех вещей, которые знаю и видела я. Для нее их просто не было. Как он ломал ей челюсть, как она с лестницы падала. Она помнит лишь скандалы, из-за которых они развелись.