Европейцы веками придумывали способы подсматривать за нечистью собственными глазами с безопасного расстояния. Так, один монах месяц носил за щекой сыр, благодаря чему получил возможность видеть невидимый мир со всеми его недобрыми духами, так что сам дьявол только и мог ходить за ним и канючить «отдай мой сыр».
7 мин, 36 сек 13526
Если ночью посмотреть на кобылу в кузнице под нужным углом, можно бесплатно и безопасно увидеть, что подковываешь собственную мертвую дочь, и так далее Японцы тоже любят вызывать народ с другой стороны, но вызов не считается удачным, если приглашающий не поплатился жизнью или здоровьем. Что же касается мордвы — тот у них, изъясняясь ненаучным языком, ситуация серединка на половинку.
В Заволжье есть деревня Моховая Маза. Сейчас там уже нет ни почты, ни школы, ни жителей, разве что остановится переночевать в пустом доме заезжий ваххабит. А прежде были времена, когда деревня жила, и туда охотно приезжали фольклористы записывать местные предания. У деревни было два конца: мордвинский и русацкий. Слова их жители использовали разные, а рассказывали об одном и том же: маленьких недобрых людях, которые днем живут внутри холма, а ночью — повсюду.
Мордва (судя по всему, мокша) называла их «йырмаа»: на их языке слово не значило ничего, а по-кыпчацки — «двадцать». Русаки тех же маленьких недобрых людей звали «сорока»: как сорока, которая на хвосте принесла, как «сорок сороков», или как сорок лет, которые не принято праздновать. «Магическими» становятся числа, которые на определенном этапе развития примитивной первобытной арифметики обозначали понятие«много». Таким образом, сороки — те, кого «не счесть».
Сейчас ни мордвы, ни русских в Моховой Мазе нет, поэтому я приехал не записывать фольклор, а посмотреть на «йырмаа». Они-то должны были остаться.
Во время учебы я знал о Моховой Мазе одно: оттуда советские этнографы привезли и оставили в запаснике картинной галереи города Х. деревянного идола, сотворенного в XIX веке. Вы лучше всего представите себе его обличье, если вспомните мунковский «Крик».
В Моховую Мазу я приехал в сумерках и не успел осмотреть деревню — со всех сторон ко мне молча вышли собаки. Я вернулся в машину. Сразу за околицей начинались холмы — неровный берег реки, во всех направлениях разрезанный оврагами. Их не коснулись застройка и распашка: невозможно вести созидательную деятельность там, где то и дело осыпаются края. В лучах восходящей луны овраги выглядят дырами в черную преисподнюю; неудивительно, что жители посчитали, будто оттуда ночью вылезают маленькие злые люди.
Стемнело. Собаки перстали считать мой автомобиль чем-то чуждым, забыли обо мне внутри и спокойно копошились вокруг. Даже вспрыгивали на капот. Я кое-как пристроился у бокового окна со стороны водительского сидения и смотрел на улицу, во всю мощь освещенную луной.
Рассказы о йырмаа делятся на несколько сюжетов: увидеть йырмаа и испугаться, увидеть йырмаа и заболеть, увидеть йырмаа и смертельно заболеть, уйти в область владений йырмаа и быть съеденным ими. Об их внешности говорится, что они взрослому мужчине до колена и полностью черны. Некоторые рассказчики добавляют, что у них нет ни переда, ни зада, есть только правый или левый бок. Мифология не дружит с логикой и евклидовой геометрией, но современный человек из описания поймет, что йырмаа попросту двумерны. Если ты не видишь йырмаа — возможно, он, вытянувшись в полоску тоньше волоса, смотрит прямо на тебя.
Я рассвирепел и бибикнул: лежать у меня на лобовом стекле и чесаться — это уже чересчур. Собаки веером отскочили от моих колес, многие оскалились. Рычание я из-за стекла не услышал бы, но, думаю, они зарычали.
Выйти и размяться из-за них я не мог, и страшно устал от сидения на одном месте. Приходилось то вытягивать ноги на пассажирское сидение, то класть их на бардачок. Я чувствовал, как позвоночник превращается в коромысло с двумя ведрами боли и изнывал от невозможности перевернуться на живот.
Самая физиологически неприятная быличка о йырмаа-сороках связана с коленями. Ее записали в начале 70-х. (Советские фольклористы не помечали, в мордовском или русацком конце Моховой Мазы услышана быличка, но по некоторым признакам можно понять, что мордвин обычно рассказывал, как от йырмаа пострадал другой мордвин, русский — как от «сорок» претерпел другой русский. На конференции я защищал доклад, в котором доказывал, что в образе малого нечистого народца каждый представлял своих инаких соседей — и, верите ли, мне ставили высокие оценки).
Итак, страшная история о коленях начинается с того, что одна пожилая женщина ушла искать козу на овраги и не успела вернуться засветло. В первую ночь житель последней деревенской хаты слышал, как она поет, а через три дня собаки принесли на главную улицу (видимо, то место, где я припарковался) сначала один коленный сустав, потом другой. Длинные кости были «мелко объедены» (перекушены мелкими зубами?) посередине. Сельчане посмотрели на находку и поступили странно: отнесли колени обратно к оврагам. Конец истории.
Часы показывали полночь. Я переменил положение: подтянул колени к подбородку. В такой позе неожиданно стало гораздо удобнее — сиди не хочу. Собаки на улице снова успели забыть обо мне. Они ходили, общались, ругали друг друга, мирились. Они были милыми.
В Заволжье есть деревня Моховая Маза. Сейчас там уже нет ни почты, ни школы, ни жителей, разве что остановится переночевать в пустом доме заезжий ваххабит. А прежде были времена, когда деревня жила, и туда охотно приезжали фольклористы записывать местные предания. У деревни было два конца: мордвинский и русацкий. Слова их жители использовали разные, а рассказывали об одном и том же: маленьких недобрых людях, которые днем живут внутри холма, а ночью — повсюду.
Мордва (судя по всему, мокша) называла их «йырмаа»: на их языке слово не значило ничего, а по-кыпчацки — «двадцать». Русаки тех же маленьких недобрых людей звали «сорока»: как сорока, которая на хвосте принесла, как «сорок сороков», или как сорок лет, которые не принято праздновать. «Магическими» становятся числа, которые на определенном этапе развития примитивной первобытной арифметики обозначали понятие«много». Таким образом, сороки — те, кого «не счесть».
Сейчас ни мордвы, ни русских в Моховой Мазе нет, поэтому я приехал не записывать фольклор, а посмотреть на «йырмаа». Они-то должны были остаться.
Во время учебы я знал о Моховой Мазе одно: оттуда советские этнографы привезли и оставили в запаснике картинной галереи города Х. деревянного идола, сотворенного в XIX веке. Вы лучше всего представите себе его обличье, если вспомните мунковский «Крик».
В Моховую Мазу я приехал в сумерках и не успел осмотреть деревню — со всех сторон ко мне молча вышли собаки. Я вернулся в машину. Сразу за околицей начинались холмы — неровный берег реки, во всех направлениях разрезанный оврагами. Их не коснулись застройка и распашка: невозможно вести созидательную деятельность там, где то и дело осыпаются края. В лучах восходящей луны овраги выглядят дырами в черную преисподнюю; неудивительно, что жители посчитали, будто оттуда ночью вылезают маленькие злые люди.
Стемнело. Собаки перстали считать мой автомобиль чем-то чуждым, забыли обо мне внутри и спокойно копошились вокруг. Даже вспрыгивали на капот. Я кое-как пристроился у бокового окна со стороны водительского сидения и смотрел на улицу, во всю мощь освещенную луной.
Рассказы о йырмаа делятся на несколько сюжетов: увидеть йырмаа и испугаться, увидеть йырмаа и заболеть, увидеть йырмаа и смертельно заболеть, уйти в область владений йырмаа и быть съеденным ими. Об их внешности говорится, что они взрослому мужчине до колена и полностью черны. Некоторые рассказчики добавляют, что у них нет ни переда, ни зада, есть только правый или левый бок. Мифология не дружит с логикой и евклидовой геометрией, но современный человек из описания поймет, что йырмаа попросту двумерны. Если ты не видишь йырмаа — возможно, он, вытянувшись в полоску тоньше волоса, смотрит прямо на тебя.
Я рассвирепел и бибикнул: лежать у меня на лобовом стекле и чесаться — это уже чересчур. Собаки веером отскочили от моих колес, многие оскалились. Рычание я из-за стекла не услышал бы, но, думаю, они зарычали.
Выйти и размяться из-за них я не мог, и страшно устал от сидения на одном месте. Приходилось то вытягивать ноги на пассажирское сидение, то класть их на бардачок. Я чувствовал, как позвоночник превращается в коромысло с двумя ведрами боли и изнывал от невозможности перевернуться на живот.
Самая физиологически неприятная быличка о йырмаа-сороках связана с коленями. Ее записали в начале 70-х. (Советские фольклористы не помечали, в мордовском или русацком конце Моховой Мазы услышана быличка, но по некоторым признакам можно понять, что мордвин обычно рассказывал, как от йырмаа пострадал другой мордвин, русский — как от «сорок» претерпел другой русский. На конференции я защищал доклад, в котором доказывал, что в образе малого нечистого народца каждый представлял своих инаких соседей — и, верите ли, мне ставили высокие оценки).
Итак, страшная история о коленях начинается с того, что одна пожилая женщина ушла искать козу на овраги и не успела вернуться засветло. В первую ночь житель последней деревенской хаты слышал, как она поет, а через три дня собаки принесли на главную улицу (видимо, то место, где я припарковался) сначала один коленный сустав, потом другой. Длинные кости были «мелко объедены» (перекушены мелкими зубами?) посередине. Сельчане посмотрели на находку и поступили странно: отнесли колени обратно к оврагам. Конец истории.
Часы показывали полночь. Я переменил положение: подтянул колени к подбородку. В такой позе неожиданно стало гораздо удобнее — сиди не хочу. Собаки на улице снова успели забыть обо мне. Они ходили, общались, ругали друг друга, мирились. Они были милыми.
Страница 1 из 2
