Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу

И ты говоришь:

— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?

Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.

Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.

— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.

Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:

— И ты рылась у меня в карманах.

— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!

— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!

Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.

А ты уже прорываешь фронт:

— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?

— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.

— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.

— Я? — Я хохочу.

Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.

— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.

Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.

Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.

Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.

— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!

— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…

В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.

Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.

А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?

— Стой, дура!

«Клац!» — щелкает замок.

Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.

«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.

Может ведь ничего не произойти?

Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.

Не надо ничего, пожалуйста.

Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.

Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.

Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.

Запястье — серое, будто пыльное.

Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.

Что-то трещит.

Я блюю. На себя, на постель, на пол.

Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.

Что угодно, лишь бы не видеть.

Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.

Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.

Но это не грудь. Это твое лицо.

Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.

Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.

Но тебя уже нет.

Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф! Вылетает из шкафа облачко цементной пыли.

Я прыгаю к шкафу. Запираю его.

Потом сижу спиной к нему. Силы мои кончились. Я их выблевывал себе на грудь. И смотрю перед собой — дурак, тупее не бывает.