Прошла неделя после того как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн…
6 мин, 56 сек 17847
И ты говоришь:
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.
Но тебя уже нет.
Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф! Вылетает из шкафа облачко цементной пыли.
Я прыгаю к шкафу. Запираю его.
Потом сижу спиной к нему. Силы мои кончились. Я их выблевывал себе на грудь. И смотрю перед собой — дурак, тупее не бывает.
— Вот как? — произносишь ты. — Шпионим?
Это тест. По его результатам ты, увы, хабалка. Ты, виноватая по уши, пытаешься что-то там предъявить — мне.
Я смотрю на тебя и запоминаю тебя такой, какая ты сейчас.
— Вообще-то, это моя связка ключей, — напоминаю я.
Ты что-то пытаешься сказать, но я перебиваю:
— И ты рылась у меня в карманах.
— Ты врал мне! — храбро контратакуешь ты. — Ты говорил, что у тебя нет этого ключа!
— Это мое дело. Это мой ключ. И за эту квартиру плачу я. И если я не пускаю тебя в шкаф, значит для этого есть причины!
Но я сам понимаю, что уже проигрываю. Почему-то я вынужден оправдываться. Будто в чем-то виноват.
А ты уже прорываешь фронт:
— У тебя от меня секреты! Что ты скрываешь? Что у тебя там за тайны? А?
— Не говори ерунды! — А вот это звучит совсем жалко, знаю.
— Может, ты… маньяк? — Твое изумление деланное, ты и сама, конечно, не веришь в то, что говоришь.
— Я? — Я хохочу.
Это так неожиданно, что ты тоже начинаешь осторожно посмеиваться.
— Смотри! — показываю я на что-то в коридоре.
Ты поворачиваешься, вглядываешься в темноту коридора. И тут я на тебя бросаюсь.
Волоку тебя к постели. Да, это грубо. Прости.
Зажимаю тебе рот ладонью. Ты кусаешь меня. Мне больно. Но когда ты начинаешь по-настоящему жрать мою ладонь, я ее убираю. Но теперь она и сама не убирается. Ты вцепилась, стиснула зубы, и запоздалая боль начинает хлестать ослепительными молниями, поднимается по руке.
— Отпусти меня! — шипишь ты. — Маньяк! Извращенец хренов! Отпусти, я сказала!
— Дура! Я не желаю тебе зла, — я пытаюсь успокоить тебя, но сам понимаю, что легче остановить цунами прутиком. — Я просто тебя трахну, и ты успо…
В мою голову врезается боль. Это ты бьешь меня в лоб острой частью одного из ключей. Ведь я держу тебя одной рукой. Вторая ранена, и я ей трясу.
Ты метишь в глаз, но это я понимаю с опозданием, когда ты уже вырываешься, когда ты уже у шкафа, когда прерывисто дышишь и ковыряешь ключом замок.
А я теряю секунды, размышляя о том, что неужели я такой плохой человек, что меня можно бить в глаз? За что?
— Стой, дура!
«Клац!» — щелкает замок.
Ты, наконец, добилась своего. Ты открыла дверь шкафа.
«Ничего не произойдет», — пытаюсь я убедить сам себя.
Может ведь ничего не произойти?
Ты хотела выколоть мне глаз, но зла тебе я не желаю.
Не надо ничего, пожалуйста.
Сначала в квартиру врывается запах. Это затхлая цементная пыль. Так иногда пахнет в метро.
Затем — едва уловимое движение из шкафа, быстрое настолько, что оставляет легчайший отпечаток на краю сознания.
Мелькания с запозданием сливаются в зрительный образ. И первое, что я осознаю увиденным — это запястье. Тонкое, костлявое. Да, собственно, это, на самом деле, кость. Лучевая кость предплечья.
Запястье — серое, будто пыльное.
Серая и кисть, которая держит тебя за затылок. Пальцы — длинные, колюче-суставчатые. Они мнут твою башку как персик, давят как мякоть.
Что-то трещит.
Я блюю. На себя, на постель, на пол.
Глаза изнутри обжигают едкие слезы. И я плачу.
Что угодно, лишь бы не видеть.
Но что-то я все-таки вижу. Вижу серую продолговатую башку. Очертания из-за слез размыты, но я не хочу, чтобы они становились четкими. Что угодно, только не это.
Башка будто сосет грудь. Как младенец. Так мне кажется в едком слезном тумане. Оттягивает сосок подобием округлого конуса, чмокает.
Но это не грудь. Это твое лицо.
Да, эта тварь сосет твое лицо. Точнее, засасывает его в себя.
Я рыдаю и блюю в сторону шкафа. Тошнить больше нечем. На тебя летят брызги моей желчи.
Но тебя уже нет.
Висит тишина. Вдруг трещиной ветвится скрип двери шкафа. Пф! Вылетает из шкафа облачко цементной пыли.
Я прыгаю к шкафу. Запираю его.
Потом сижу спиной к нему. Силы мои кончились. Я их выблевывал себе на грудь. И смотрю перед собой — дурак, тупее не бывает.
Страница 2 из 2
