Фандом: Гарри Поттер. Эрнест Хэмингуэй написал: «Мир — хорошее место. За него стоит сражаться». С последним я согласен. Детектив Северус Снейп дорабатывает последние дни в отделе по расследованию убийств. Туда же переводят новичка, Гарри Поттера. Вместе им предстоит выйти на след жестокого маньяка.
187 мин, 4 сек 6785
Подняв из-под стола скованные руки, Драко осторожно коснулся фотографии. Кончик указательного пальца прошелся по изображению изуродованного страшной раной лица и тут же отдернулся, будто обжегшись.
— Вам этого не показывали? — равнодушно спросил Поттер, вставший позади Северуса. — Когда велось то дело.
Драко поднял глаза, в которых впервые мелькнуло какое-то живое чувство.
— Нет, — ответил он ясным мягким голосом. С таким и правда впору петь в хоре. — Мое участие завершилось, когда я дал показания против Генри. Я и Гермиона.
Он замолчал, глядя перед собой — не на детективов, а будто бы сквозь них, с выражением вежливого ожидания на лице.
— Мистер Малфой, — Северус не пытался поймать его взгляд — достаточно было того, что он готов отвечать на вопросы, — ваши жертвы — вы мстили им за Генри?
— Мстил за Генри? — рассеянно повторил Малфой, часто моргая, словно пытаясь собрать свой рассыпающийся, как песочный замок, разум. — Да, конечно, Генри… Мы были неразлучны. Нас было трое, один, два, три… Сперва были только я и Гермиона — но Дамблдор привел новичка. Он был таким заморышем… Этот боров, Дурсль, бил и морил его голодом. Генри рассказывал, а мне до этого даже в голову не приходило, что так бывает… Но в Хогвартсе все закончилось.
Он резко замолчал, а затем с грустью улыбнулся каким-то своим мыслям.
Когда молчание затянулось, Северус неторопливо позвал:
— Мистер Малфой? Расскажите о том происшествии на вечеринке.
— Нас было трое, — немедленно заговорил Драко. — Куда шел он, шли и мы, что делал он, делали и мы. У нас был menage a trois …, но никогда — на равных, никогда. Он был центром притяжения, я любил его сильнее, чем Гермиону, а Гермиона любила его сильнее, чем меня. Но потом… что-то изменилось… Он был любимчиком Дамблдора, коронованным волшебным любимчиком… Он заставлял цветы расцветать зимой. Он поделился с нами своей силой, потому что любил нас… Но он не предупредил, какое это будет испытание…
— Поделился силой? — переспросил Северус, неосознанно подаваясь вперед. — Разве это возможно?
Малфой медленно перевел взгляд, впиваясь им в глаза детектива. Сказал почти нормальным голосом:
— Мы были слабы, ничтожны в колдовстве. Я и Гермиона. Мало чего могли. Но Генри научил нас многому, и чем больше он учил нас, тем больше мы… менялись. Вы ведь и сами знаете, как это бывает, правда, детектив?
Северус вздрогнул. Снова это чувство от проникающего под кожу пристального взгляда, колючего и насмешливого. Понимающего.
А Драко продолжал:
— Это она придумала. Гермиона. Сказала, что хочет выйти из его тени, сделать так, чтобы Дамблдор перестал ему покровительствовать и обратил свое внимание на самых достойных. Ведь волшебная палочка была лишь одна — и перейти она могла лишь одному волшебнику. Гордыня Гермионы не знала меры… А меня… меня охватила зависть. Отец начал гордиться мной, сыном-волшебником, но он знал, что без нищего оборванца из Святого Брутуса я бы никогда не достиг всего этого. На вечеринке мы напоили Генри и ту девчонку, Миртл — она была влюбленной в него серой мышью, которую не жалко пустить в расход. Они даже не занялись сексом — просто уснули в дальней комнате общежития. Мы раздели их, уложили на одну кровать. Долго не решались сделать последний шаг. В конце концов мы убили девушку заклинанием — таким, что для его исполнения понадобились силы обоих. Таким, что сам Генри поверил в свою виновность. Дамблдор… он сомневался. А мой отец сразу раскусил нас — но если бы меня засадили, это сильно ударило бы по его самолюбию… И тогда он надавил на Слагхорна, чтобы тот свидетельствовал против своего любимого ученика… Деньги — они многое решают, детектив… Особенно если на одной чаше весов — люди с фамилиями Малфой и Грейнджер, а на другой — Генри Дурсль, безродный, с дурным прошлым…
Драко горько усмехнулся:
— Когда нам сказали, что он погиб при попытке бегства, мы даже вздохнули с облегчением. Мне ни на секунду не было жаль нашего друга, нашего любовника… Я мог думать только о том, что теперь я и только я стою на верхней ступени, и никто, кроме Гермионы, не может сравниться со мной в колдовстве. Сейчас это кажется мне кошмарным сном. Я всерьез раздумывал над тем, как избавиться и от нее тоже. Полагаю, ее посещали точно такие же мысли… Мы подозревали друг друга, отдалялись все больше. Волшебство сделало нас совершенными, но обнажило наши маленькие изъяны, заставив их разрастись и проникнуть до самого сердца… Кто знает, чем бы все закончилось, если бы мы вскоре не поняли, что начали слабеть. Сила уходила — не сразу, но постепенно. Обезумев от такой потери, но и прозрев, я бросился к Дамблдору, признался ему во всем. Тот разговор… он убил меня, убил мою душу. А может, она уже давно была мертва, и я только тогда осознал это.
— Что сказал Дамблдор? — голос Снейпа прозвучал гулким безжизненным эхом.
Малфоевский взгляд, расфокусировавшийся за время рассказа, вновь сосредоточился на его лице.
— Вам этого не показывали? — равнодушно спросил Поттер, вставший позади Северуса. — Когда велось то дело.
Драко поднял глаза, в которых впервые мелькнуло какое-то живое чувство.
— Нет, — ответил он ясным мягким голосом. С таким и правда впору петь в хоре. — Мое участие завершилось, когда я дал показания против Генри. Я и Гермиона.
Он замолчал, глядя перед собой — не на детективов, а будто бы сквозь них, с выражением вежливого ожидания на лице.
— Мистер Малфой, — Северус не пытался поймать его взгляд — достаточно было того, что он готов отвечать на вопросы, — ваши жертвы — вы мстили им за Генри?
— Мстил за Генри? — рассеянно повторил Малфой, часто моргая, словно пытаясь собрать свой рассыпающийся, как песочный замок, разум. — Да, конечно, Генри… Мы были неразлучны. Нас было трое, один, два, три… Сперва были только я и Гермиона — но Дамблдор привел новичка. Он был таким заморышем… Этот боров, Дурсль, бил и морил его голодом. Генри рассказывал, а мне до этого даже в голову не приходило, что так бывает… Но в Хогвартсе все закончилось.
Он резко замолчал, а затем с грустью улыбнулся каким-то своим мыслям.
Когда молчание затянулось, Северус неторопливо позвал:
— Мистер Малфой? Расскажите о том происшествии на вечеринке.
— Нас было трое, — немедленно заговорил Драко. — Куда шел он, шли и мы, что делал он, делали и мы. У нас был menage a trois …, но никогда — на равных, никогда. Он был центром притяжения, я любил его сильнее, чем Гермиону, а Гермиона любила его сильнее, чем меня. Но потом… что-то изменилось… Он был любимчиком Дамблдора, коронованным волшебным любимчиком… Он заставлял цветы расцветать зимой. Он поделился с нами своей силой, потому что любил нас… Но он не предупредил, какое это будет испытание…
— Поделился силой? — переспросил Северус, неосознанно подаваясь вперед. — Разве это возможно?
Малфой медленно перевел взгляд, впиваясь им в глаза детектива. Сказал почти нормальным голосом:
— Мы были слабы, ничтожны в колдовстве. Я и Гермиона. Мало чего могли. Но Генри научил нас многому, и чем больше он учил нас, тем больше мы… менялись. Вы ведь и сами знаете, как это бывает, правда, детектив?
Северус вздрогнул. Снова это чувство от проникающего под кожу пристального взгляда, колючего и насмешливого. Понимающего.
А Драко продолжал:
— Это она придумала. Гермиона. Сказала, что хочет выйти из его тени, сделать так, чтобы Дамблдор перестал ему покровительствовать и обратил свое внимание на самых достойных. Ведь волшебная палочка была лишь одна — и перейти она могла лишь одному волшебнику. Гордыня Гермионы не знала меры… А меня… меня охватила зависть. Отец начал гордиться мной, сыном-волшебником, но он знал, что без нищего оборванца из Святого Брутуса я бы никогда не достиг всего этого. На вечеринке мы напоили Генри и ту девчонку, Миртл — она была влюбленной в него серой мышью, которую не жалко пустить в расход. Они даже не занялись сексом — просто уснули в дальней комнате общежития. Мы раздели их, уложили на одну кровать. Долго не решались сделать последний шаг. В конце концов мы убили девушку заклинанием — таким, что для его исполнения понадобились силы обоих. Таким, что сам Генри поверил в свою виновность. Дамблдор… он сомневался. А мой отец сразу раскусил нас — но если бы меня засадили, это сильно ударило бы по его самолюбию… И тогда он надавил на Слагхорна, чтобы тот свидетельствовал против своего любимого ученика… Деньги — они многое решают, детектив… Особенно если на одной чаше весов — люди с фамилиями Малфой и Грейнджер, а на другой — Генри Дурсль, безродный, с дурным прошлым…
Драко горько усмехнулся:
— Когда нам сказали, что он погиб при попытке бегства, мы даже вздохнули с облегчением. Мне ни на секунду не было жаль нашего друга, нашего любовника… Я мог думать только о том, что теперь я и только я стою на верхней ступени, и никто, кроме Гермионы, не может сравниться со мной в колдовстве. Сейчас это кажется мне кошмарным сном. Я всерьез раздумывал над тем, как избавиться и от нее тоже. Полагаю, ее посещали точно такие же мысли… Мы подозревали друг друга, отдалялись все больше. Волшебство сделало нас совершенными, но обнажило наши маленькие изъяны, заставив их разрастись и проникнуть до самого сердца… Кто знает, чем бы все закончилось, если бы мы вскоре не поняли, что начали слабеть. Сила уходила — не сразу, но постепенно. Обезумев от такой потери, но и прозрев, я бросился к Дамблдору, признался ему во всем. Тот разговор… он убил меня, убил мою душу. А может, она уже давно была мертва, и я только тогда осознал это.
— Что сказал Дамблдор? — голос Снейпа прозвучал гулким безжизненным эхом.
Малфоевский взгляд, расфокусировавшийся за время рассказа, вновь сосредоточился на его лице.
Страница 38 из 53
