Я вижу тебя

— Эх, доченька, а представь, как весело тут было тогда. Камин… Танцы… Пение…

— Еще фортепиано. С левой стороны от камина стояло фортепиано.

— Да откуда ж ты у меня все знаешь, всезнайка моя? — Отец улыбается.

Я вздыхаю. Не могу же я рассказать папе о том, что видела эту гостиную во всех ее деталях. И при каких обстоятельствах я ее видела.

Я ложусь на спальный матрац и обнаруживаю в складках одеяла шкатулку. Ту самую, из тайника, что показала мне Вера. Большая, состоящая, словно из невиданных фарфоровых цветочков и листочков круглая пестрая, но невероятно красивая шкатулка. Наверное, в ней что-то драгоценное. Я осторожно поднимаю крышку…

Внутри, на бледно-голубом бархате лежит очень изящный серебряный медальон на цепочке инкрустированный мельчайшими бриллиантами, из которых на крышечке выложено изображение необычной, несуществующей птицы, и небольшой блокнот, сшитый вручную из листов бумаги. Блокнот я быстро, чтобы не заметил папа, сую в карман.

— Эта вещь, наверное, стоит очень дорого, — Сказал папа, садясь рядом. Я вынула медальон из шкатулки и тут же отдернула руку. Он оказался очень холодным на ощупь, его лед больно обжег кожу. Медальон упал, но, Слава Богу, на матрац.

— Осторожнее, — Папа схватил меня за руку, — Давай, я сам его открою.

Я кивнула. Папа с трудом открыл медальон. Я заглядываю внутрь.

Внутри маленькая, просто крошечная семейная фотография. Я вижу здесь всех — доктора Андрея Подбельского, его жену и всех детей — Нину, Лизу, Николеньку и маленькую Верочку. На фотографии также был изображен незнакомый мне мужчина, которого я не видела ни на одной из других фотографий. Он был младше Андрея, но гораздо старше его дочерей. На другой стороне — гравировка.

— Дорогой Оленьке от всей ее семьи, — Читает папа, разбирая очень мелкие витиеватые буковки, — Это медальон моей прабабушки.

Я решаюсь, и беру его в руки. Теперь лед серебра не обжигает, а только приятно холодит кожу.

— Папа, а ты знаешь, кто этот мужчина на фотографии?

— Это лучший друг Андрея Подбельского, тоже врач. Михаил Александрович Юрьев. Он был в очень хороших, почти семейных отношениях с Подбельскими.

— А-а-а. Ясно.

Я закрываю медальон и сжимаю его в руке до нестерпимого холода.

— Пора спать, — Папа тушит огонь в камине, — Уже поздно.

Я надеваю медальон на шею и заворачиваюсь в одеяло. Я долго не могу уснуть — лежу, слушаю тишину в старой усадьбе. В доме тихо, но я чувствую, что мы здесь не одни. И мне почему-то впервые за все время пребывания здесь, совсем не страшно… Я долго смотрю на потрескавшийся потолок, потом закрываю глаза и чувствую, как уплывает все — плохое, хорошее, страшное и нестрашное, красивое и уродливое…

— Лиза! — Передо мной стоит Андрей Подбельский, — Помоги мне, пожалуйста!

— Да, папа, — В комнате появляется Лиза. Она заплакана, у нее красные глаза, но она изо всех сил сдерживает слезы.

— Помоги мне, пожалуйста, — Еще раз повторяет отец, — Скоро приедет фотограф, и надо хорошо усадить Веру в кресле.

— Фотограф? Папа, вы хотите фотографировать Веру? Но зачем?

— Такова традиция. Это последняя память о ней.

— Ужасная традиция! Папа… Папа… Как такое может быть?

— Успокойся, Лиза.

— Ладно… Папа… Раз это память… я все сделаю…

На кресле, невольной свидетельницей их разговора, сидела Верочка. Об окровавленном личике и теле, обо всем том кошмаре, что я видела недавно, напоминала только узкая полоса засохшей крови на детском лобике. Девочка была наряжена в светло-голубое кружевное платьице, ее волосы легкими волнами спускались на плечи. Отец нарядил ее, как будто на праздник. Кажется, что вечером намечается какое-то очень важное событие, и детей нарядили еще днем, а маленькая девочка Верочка просто устала от всей этой суеты и уснула, забравшись с ногами в кресло. Странное сравнение. Я чувствую, как дрожат мои руки.

Лиза садится перед сестрой на корточки и берет ее маленькие руки в свою ладонь.

— Верочка, — Шепчет она, — Сестренка… — Девушка пытается посадить сестренку прямо, но тяжелая головка валится набок. Лизу трясет в истерике, и она всхлипывает, не в силах сдержать слез, которые катятся прямо на безвольные ручки маленькой покойницы. Лиза кладет их на колени Верочки.

— Что-то не так, — Шепчет девушка, встает, идет в комнату и приносит оттуда плюшевого мишку и дудочку — любимые игрушки Веры. Зажимает дудочку в еще мягких пальчиках и обвивает безвольные руки вокруг медвежонка.

— Вера, Вера, — Шепчет она, — Знала бы ты, какая ты сейчас красивая.

— Она знает, — Пытаюсь успокоить я Лизу, но она не слышит меня. Я отхожу чуть-чуть подальше и смотрю на кресло и Верочку. Если бы не бедные глазки, она действительно выглядела как живая. Глаза Верочки были слегка приоткрыты, и из-под длинных пушистых ресниц были видны эти пустые бесцветные белки.

— Лиза, закрой Верочке глазки, — Прошептала я в надежде, что она услышит меня. С закрытыми глазами девочка выглядела бы безмятежно спящей, так было бы лучше.