Якорь

Он лежал и бездумно таращился на еле заметное темное пятнышко на потолке. Внутренний метроном лениво отщёлкивал секунды зарождающегося дня. Пять-четыре-три-два-один. Пора вставать. По странной, родившейся еще в Доме привычке он не держал в квартире часов и никогда не заводил будильника, всегда просыпаясь именно в то время, в которое запланировал. Легко подкинув свое тело вверх, он сел в пустой постели, еще хранившей тепло Русалки. С вечера Сфинкс понял, что ночью она уйдет туда. Он не смог бы точно сказать, почему и как понимал это каждый раз за день или чуть больше до ее исчезновений — просто научился чувствовать. Это ощущалось как зуд в отсутствующих руках или нудная зубная боль. Тревога. Может, даже страх. Она никогда не пропадала надолго, обычно это была пара дней, реже — неделя. И даже зная, что время там течёт иначе, что, вероятно, она проводит там всего-то несколько часов, Сфинкс всё равно боялся, что однажды она не вернется. Не сможет. А еще сильнее он боялся того, что даже себе не мог с абсолютной точностью сказать, что его тревожит и пугает больше: вероятность никогда не увидеть Русалку или же отсутствие возможности вновь получить весточку от Слепого.

Сегодня был Тот День, именно так, с большой буквы, Сфинкс думал про него. День, когда он выбрал свой путь, когда сказал Бледному, что уходит в Наружность, что бросает Дом и его. День, когда привычная за почти десять лет жизнь кардинально изменилась. Не день выпуска. А День их разговора в Кофейнике. Даже если б хотел, Сфинкс не смог бы забыть оглушительный звук удара по столу и забинтованную руку Слепого в последнюю Ночь Сказок. Сфинкс длинно выдохнул и медленно лёг обратно на подушку. Этот День означал, что он снова увязнет в попытках осмысления произошедшего тогда, провалится с головой в омут воспоминаний и забьётся в дальний угол сознания, пытаясь найти выход. Еще никогда Русалка не оставляла его одного в Этот День — все пять долгих лет после выпуска она была рядом в самые трудные минуты.

Он очень хорошо помнил, даже сейчас, спустя эти годы, свои мысли и чувства после выпускного. Свобода, радость, изумление, боль от правоты Слепого по поводу Русалки. Ужас от осознания своей причастности к событиям Дома. Сомнение в Доме, горькая, выжигающая душу тоска. Сомнение в Бледном. Тоска. Сомнение в себе, сомнение в своей правоте. Сомнение вообще в реальности существования всех тех, кто ушел на Изнанку: и Спящих, и ушедших полностью ходоков. И вечное сомнение в правильности сделанного выбора. Его даром и его проклятьем, той самой Силой, которую разглядел в тощем Кузнечике мудрец Седой, всегда было умение наблюдать и думать, задавать правильные вопросы и делать верные выводы. А еще — молчать. Он давно понял, что для того, чтобы сказать нечто важное, вовсе не обязательно использовать слова и голос. Впору было именовать себя не Сфинксом, а Философом. Вот и тогда — он думал. Неотрывно, до боли в висках и затылке, до тошноты и чёрных точек перед глазами, отчаянно, круглосуточно — думал. О том, туда ли он свернул, этого ли он хотел, не проще ли было пойти, как он делал всегда, за Слепым, не размышляя о том, куда тот их всех ведет, просто потому, что привык доверять другу, потому, что Бледный всегда, с самого первого дня их знакомства, присматривал за ним, как бы абсурдно ни звучало понятие «присматривать» по отношению к слепцу. Но та же проклятая, вытащенная амулетом Седого на свет Сила не давала пойти по простой проторенной дорожке, свербела на границе сознания предупреждением неправильности слишком лёгкого пути — заставляла думать и анализировать, сомневаться и пытаться искать другой, пусть значительно более сложный, но только свой путь.

Тогда он часто думал о том, что именно и почему его так настораживало в Слепом. Какое-то шестое или большее по счету чувство. Сфинкс был чуть ли не единственным (велика вероятность, что в теме был еще Табаки и, возможно, Стервятник с Рыжим, но точно Сфинкс сказать не мог), кто знал, что Слепой — истинный Вожак и Хозяин Дома. Не потому, что тот был сильнее, быстрее или умнее остальных. Но потому, что Дом выбрал его. Именно поэтому мечты Волка были неосуществимы с самого начала, именно поэтому Сфинкс и простил Македонского так быстро — не его вина была, что Дом избавился от Волка, угрожавшего Хозяину. Слепой был выбран сразу после прошлого выпуска, а может — и того раньше. Дом забрал его себе, превратил в ходока и поселил в своем, ином, Изнаночном мире, сделав его вождем. Вот почему Сфинкс иногда боялся Слепого. Вот почему он не пошел за ним на ту сторону. Потому что Сфинкс в глубине своего сознания всегда боялся Дома, хоть Дом и принял его, признал и впустил в себя. А Слепой, по крайней мере, часть его точно, и был Домом.