За папу! За маму! И за крестного в придачу!

Когда душераздирающее хрипение, напоминающее о жутких минутах, проведенных два месяца назад в Воющей Хижине, перешло в прерывистое, но все же дыхание, Гермиона с облегчением вздохнула. Но, как оказалось, рано — потревоженная во время приступа рана от укуса Нагайны требовала тщательной перевязки. И в тот самый момент, когда Розмерта сняла с шеи мужа последний тампон и они с Гермионой ахнули в один голос, в комнате появился призрачный козел и голосом старого Аберфорта поинтересовался, все ли у соседки в порядке — мол, люди интересуются, почему паб третий день закрыт и смогут ли они хотя бы сегодня вечером пропустить по кружечке пива. Вовремя, нечего сказать. Гермиона прикусила язык, чтобы не ляпнуть чего-нибудь — мало ли какие патронусы у этих старых волшебников, вдруг у них связь не только на передачу работает. А измотанная последними событиями и впечатленная открывшимся ее глазам зрелищем Розмерта выдала такую эмоциональную тираду о старых козлах и мерзких пропойцах, доставших ее за эти годы до самых печенок, что патронус почтенного мистера Дамблдора сгинул на месте, заткнувшись на полуслове.

Отведя душу на безвинном призрачном создании, Розмерта промыла рану и принялась осторожно наносить целебную мазь на вспухшие швы. Гермиона подавала ей то воду, то чистые тампоны и почему-то все время натыкалась взглядом на горку снятых бинтов в карминных пятнах, которую Розмерта воздвигла в так кстати подвернувшейся под руку вазочке для конфет из синего стекла. Гермиона хотела было выбросить эту композицию в мусорное ведро, но, вдруг вспомнив, что она дипломированная ведьма, уничтожила ее одним движением волшебной палочки. Розмерта, закреплявшая в этот момент край бинта, вздрогнула от неожиданности и чуть не выронила из рук скобки.

— Что… — начала она, повернувшись к Гермионе, но договорить не успела — та вдруг уселась прямо на пол у дивана и уткнулась лицом в пушистый плед.

«Прекрати немедленно, — велела себе Гермиона, пытаясь остановить хлынувшие потоком слезы, — ну подумаешь — кровь, ты что, крови никогда не видела? Не позорься, что о тебе люди подумают? Вот тебе, мол, и героиня войны, как писали в газетах,» повидавшая и боль, и кровь, и смерть«, а ревет, как первокурсница»…

Вдруг на ее макушку опустились сразу две ладони — одна легкая, почти невесомая, другая — тяжелая, и над головой в унисон прозвучало:

— Не плачь, дочка…

С того момента прошло почти два месяца. Всякое за это время случалось — ведь не так просто было найти компромисс и наладить общий быт трем взрослым людям, привыкшим к самостоятельной жизни и единоличному принятию решений. Одинокий холостяк, в одночасье обретя статус мужа и отца, не утратил ни своей язвительности, ни дурной привычки сутками пропадать в лаборатории. Его супруга тоже не была смиренным ангелом во плоти, поэтому первое время дом в пригороде Каркассона напоминал Гермионе то ли филиал Бедлама, то ли бочку со взрывающимся зельем. Новые родители разительно отличались от прежних: они не скрывали своих эмоций и часто спорили. И дверью лаборатории иногда хлопали, когда не удавалось объяснить словами, что экспериментальное зелье не будет ждать, пока зельевар выспится и отлежится после очередного приступа. И тарелкой из-под недоеденного в который раз супа не стеснялись запустить в ту самую захлопнутую перед носом дверь, благо «Репаро» и«Эванеско» были всегда под рукой. Хотя, если уж говорить начистоту, сама Гермиона тоже не отличалась особой кротостью и несколько раз даже сбегала в тихую маггловскую квартиру, где никому не было дела до того, где она пропадала весь день и ела ли хоть что-нибудь, почему у нее снова заплаканы глаза и не виноваты ли в этом мистер Уизли или мистер Поттер…

Но через время все наладилось, «ингредиенты подружились», как говорила Розмерта, взбивая в высоком стакане перепелиные яйца с горчицей и оливковым маслом, и после многочасовых занятий Гермиона с удовольствием возвращалась в небольшой, окруженный диковинными южными кустарниками, дом. В дом, где ее всегда ждали. Мать немедленно увлекала ее на кухню, чтобы поболтать и угостить очередным кулинарным шедевром. Отец же, из глаз которого при появлении Гермионы моментально уходила тревога, бросал свою лабораторию к дракклам, то есть на целых два часа, и присоединялся к их теплой компании, приправляя их уютные женские разговоры приличной порцией здорового скептицизма.