За порогом Дома

Дождавшись ночи, чтобы никто уже точно не вломился в палату, я выбрался из-под укрытия. Волк не спал, его глаза сверкали в темноте, и я улыбнулся. Он не ответил на улыбку, но позволил мне делать все, что я посчитаю нужным.

Его позвонки — раскаленные звенья цепи, и они полопались. Раковины в палате не было, а самый близкий туалет оказался далеко, почти в другом крыле. Я держал в руках ядовитую волчью боль слишком долго, и она расщепляла пальцы до крови.

Воздух в палате стоял душный, горячий. Дух тех летних жарких ночей, когда мечтаешь о шумном ливне и крепком безмятежном сне. О желаниях меня никто никогда не спрашивал.

Сказав, что всё, я пожелал ему хорошей ночи.

А потом я бежал отмываться.

Я мыл руки так долго и так тщательно, но все равно чувствовал сковывающую ломоту в пальцах.

Волк сказал мне спасибо, уверенно сказал, благодаря. В конце концов, ему это ничего не стоило, а мне… Я чувствовал себя хорошо, я был целителем, был чудом, был зверем на цепочке.

К двум ночи я стал свободен, как черт, и изогнут так же. Вещи я не собирал, так прыгнул — пустой и потрепанный, как рюкзак за спиной.

Македонский исчез, так в четвертой сказали.

И я им поверил.

Примостив затылок к теплой кирпичной стене, Слепой будет сидеть на земле — на асфальте, земли здесь и зрячему не сыскать — в потертых джинсах с дырками на коленях, кроссовки его приобретут совсем запущенный бродяжий вид. Он запахнется в пиджак без единой пуговицы и с отрешенным видом потискает бездомную кошку. Ластясь и урча, она потрется о подставленную ладонь.

Обычная серая кошка с проплешиной на правом боку и вездесущими колтунами.

Рот Слепого покроется красными болячками. А кожа — язвами от сыпи, которая долгое время не захочет сходить. Ему нечего будет делать в наружности, но и пойти некуда. Он останется на месте, застыв, и долго будет вариться в пресловутом «здесь». Слепой будет заперт. Если человека вообще можно запереть в открытом пространстве, за пределами куцего привычного мирка.

И дело в том, что Слепой будет уверен: он заперт. Он никуда больше не пойдет, не побежит и не спрячется. Он будет ждать, сам не зная чего, и шарахаться от прохожих.

Кормясь как зверь, Слепой даже угостит кошку, она с охотой полакомится едой с его рук. Он больше не будет шестилапым, не заимеет уже изогнутых когтей и зубов острых, как звериные клыки. Слепой потеряет Дом, потеряет мир, в котором был свободен.

Слепой совсем себя растеряет.

А потом у Слепого появится Сфинкс. Появится осенью с запахом холодного дождя и прелой листвы. Запах Слепому понравится.

Можно вздохнуть, теперь правда можно. И чуть расслабить плечи, и сгорбиться. Чуть-чуть.

Сфинкс зовет его за собой таким голосом, будто ему самому есть куда податься, и Слепой послушно идет. Они занимают свободную скамейку перед шершавой стеной, завешанной газетными вырезками. За скамейкой стоит дом, обычный дом, старый дом. Из красного теплого кирпича.

— Как ты нашел? — спрашивает Слепой, имея в виду себя, а руки его ныряют по карманам в поисках сигарет. Не находят. Тогда пальцы забираются под пиджак и скребут ребра, сколупывая подсыхающие коросты.

— Сам не знаю. — Сфинкс протягивает ему пачку, зажатую протезом. Он держит ее в не застегивающимся кармане куртки, чтобы легко можно было вытащить. — Возьми мои.

Слепой вытаскивает сигарету и жестом спрашивает Сфинкса, будет ли он. Сфинкс отказывается, Слепой, выудив затертую зажигалку, признается:

— Я думал, умру, — и закуривает.

— Ты не пессимист.

— Я — нет. — Слепой мнет сигарету, роняя пепел на свои штаны, и терпеливо объясняет: — Я думал, наружность — что-то вроде детской страшилки на ночь. Ну, есть и есть, что мне до нее. Она вне мира. Я думал, что Дом — крайняя точка, что после него ничего нет. Я думал, что умру, Сфинкс, — зовет он, невидяще глядя перед собой, если бы мог, он бы сейчас навострил уши. — Я почти что умер?

Покачав головой, Сфинкс уверяет: «Нет. Да нет же, нет!», а он только рассеянно трясет головой. Сфинкс терпеливо уточняет:

— Хочешь вернуться в Дом?

— Не смогу, — отвечает Слепой и смыкает веки. И что он там видит? Себя, шаркающего по коридору Дома, плавно утопающего в Лес? Себя с призрачной улыбкой, страшно — для незрячего — распахнутыми глазами и тиной на подбородке? Себя, вышагивающего скорее как лунатик, сгорбленного от ужаса, шаг за шагом все дальше оставляя за спиной Дом? Уходя, Слепой улыбается, как совершенно помешанный, и поминутно слабеет после ночной прогулки. Если бы мог, он бы рухнул в ущелье, в чью-нибудь нору, но Лес не принимал его дважды за ночь. Но Лес сперва нужно отыскать, слоняясь по безмолвному тихому коридору, а наружность — там.

«Уходи отсюда! Беги! Убирайся! Туда, туда! По вон той проложенной дороге, иначе покалечит неуклюжее громоздкое колесо, которое покатилось в твою сторону».

Едва переставляя ноги, Слепой бежал и в душе метался, как взбеленившийся зверек на цепочке.

— Это что-то вроде проклятья, — ровным спокойным голосом объясняет Слепой, как если бы он что-то сам понимал.