Вы часто слышите подобное: «Давай начнем жизнь с чистого листа! Перевернем страницу и откроем новую!»?
Добавить в моё избранное
14 мин, 12 сек 8022
Ты будешь водить их в школу. В выходные вся твоя семья будет выбираться на природу, и устраивать пикник».
— Заманчиво. Но разве никому не приходило в голову посвятить свою жизнь чему-то более стоящему? Я никогда не хотел жить ради семьи. Если, кто-то утверждает что его детство было кошмаром, то оно раем на земле, в сравнении с моими детскими годами. Мой отец Гарри очень сильно любил мою мать Миранду. Но его страсть к спиртным напиткам, в частности не здоровая любовь к бурбону и виски мешала спокойной семейной жизни. Стоило ему выпить, как он становился сам не свой. Он начинал бить без причины мою мать. Просто так, из-за идиотского желания размять руки. На следующий день извинялся, бросался дешевыми клятвами, обещал начать жизнь с чистого лица. Но все повторялось снова, кроме того, он изменял маме и был заядлым игроком в карты. Я даже не знаю как они сошлись вместе когда-то, но мама говорила, что он был очень хорошим человеком в молодости. Однако из-за потери работы спился, стал игроком и пошло… Однажды в порыве пьяной ярости он так сильно избил маму, что та скончалась. Он не оставил на ней живого места. Вся ее кожа была синяя от ударов. Осознав все то, что он совершил, Гарри вскрыл себе вены у меня на глазах. Это был мой день рождения. Мне исполнилось 4 года. Я не испугался. Меня угнетала смерть мамы, но одновременно с этим радовал суицид отца. Как ни странно я почувствовал себя комфортно. Меня отправили в детский дом. Дети, что там были, вызвали у меня отвращение. Они делали вид, что страдают, но на самом деле они сущие звери. Один такой — словно волк, отбившийся от стаи — голодный и злой. Воспитатели же глупые, аморфные и безынициативные существа. Особенно мне не нравилась учительница математики Вероника Морган. Она любила бить меня линейкой. Психолога Сэмюэля Лорингтона я тоже ненавидел. Он называл меня больным на голову. В последствии Лорингтон «случайно» упал со стремянки, когда выкручивал лампочку в кабинете. И сломав себе шею, умер. В плане учебы в детдоме меня считали посредственностью. Единственное чем я отличался от других так это несравненным музыкальным талантом. Как мне говорили я блестяще играл на фортепиано и гитаре. Музыкальные инструменты были моими единственными в то время друзьями. К 15 годам я играл Бетховена, Шопена, Моцарта, Рахманинова. Никто не мог играть, так как я. Поэтому я решил стать музыкантом. Не всем удается осуществить мечту. А я это совершил. Этот подвиг уже делает меня незаурядной личностью. Я попал в пятерку самых выдающихся пианистов Америки… И в свои тридцать семь лет судьба занесла меня в Родер-Фоллз, где в концертном зале«Фабиан» я должен был исполнить симфонию № 3 Рахманинова. Дело было зимой. 13 декабря я приехал в Родер-Фоллз на поезде и остановился в самой лучшей и презентабельной гостинице города — в Гранд-Отеле. В ближайшую пару часов я как следует, устроился в своем номере, после чего решил прогуляться и изучить ближайшие окрестности. Именно там, на пересечении Эдиграфс авеню и Пендалумм стрит меня попытался ограбить этот сопляк, о котором говорилось ранее. Меня забавляло, как он корчится от боли. Я ведь его в тот час проучил сполна. Капли крови с носа стекали на снег. Весь его рот был забрызган кроваво-алым соком.
— Ну что грабитель? — усмехнулся я, склонившись над нимПо всему его виду было понятно, что он меня боится. Он что-то пытался сказать, но видимо ему свело челюсть от боли.
— Что ты меня так боишься? Здесь я должен тебя боятся! Он откашлялся и затрясся.
— Ну и что же во мне тебя пугает больше всего? Я вроде бы не урод со шрамами на пол лица. У меня нет клыков и когтей. У меня даже оружия в руках нет, не говоря уже о щупальцах и прочей чуши. С каждым моим словом он вел себя еще более неадекватно. Помимо того, что он странно двигался. Его лицо было испорчено угрюмой гримасой и следами крови на губах и под носом. Зрелище было еще то. Грабитель начал переваливаться с бока на бок, пытаясь встать, затем его ноги затряслись вместе с руками, рот судорожно то открывался, то закрывался, присутствовало интенсивное слюновыделение.
— Я понял наконец. –рассмеялся я — Ты эпилептик. В его глазах промелькнула искра узнавания.
— Ну что ж сам виноват! — в этот момент я ударил его ногой в живот. Приступы усилились, но мне было уже все равно, пусть поддонок подыхает. С ними только так и надо. Что он хотел? На что он рассчитывал? На милосердие? На везение? Я вернулся в отель к половине девятого и решил посетить местный ресторан. Он представлял из себя большое овальное помещение с барной стойкой, парой десятков столов и маленькой концертной площадкой. Все столы были заняты за исключением одного, стоящего у окна. Я подбежал к нему и сел на стул, одновременно со мной за столиком оказалась молодая симпатичная девушка.
— Девушка, это мой столик! — буркнул я-С чего это вдруг он ваш? Здесь что ваше имя написано? Вообще то мы одновременно заняли этот столик. — с толикой негодования ответила она-Учтите миссис-Во-первых миссХорошо мисс…
— Заманчиво. Но разве никому не приходило в голову посвятить свою жизнь чему-то более стоящему? Я никогда не хотел жить ради семьи. Если, кто-то утверждает что его детство было кошмаром, то оно раем на земле, в сравнении с моими детскими годами. Мой отец Гарри очень сильно любил мою мать Миранду. Но его страсть к спиртным напиткам, в частности не здоровая любовь к бурбону и виски мешала спокойной семейной жизни. Стоило ему выпить, как он становился сам не свой. Он начинал бить без причины мою мать. Просто так, из-за идиотского желания размять руки. На следующий день извинялся, бросался дешевыми клятвами, обещал начать жизнь с чистого лица. Но все повторялось снова, кроме того, он изменял маме и был заядлым игроком в карты. Я даже не знаю как они сошлись вместе когда-то, но мама говорила, что он был очень хорошим человеком в молодости. Однако из-за потери работы спился, стал игроком и пошло… Однажды в порыве пьяной ярости он так сильно избил маму, что та скончалась. Он не оставил на ней живого места. Вся ее кожа была синяя от ударов. Осознав все то, что он совершил, Гарри вскрыл себе вены у меня на глазах. Это был мой день рождения. Мне исполнилось 4 года. Я не испугался. Меня угнетала смерть мамы, но одновременно с этим радовал суицид отца. Как ни странно я почувствовал себя комфортно. Меня отправили в детский дом. Дети, что там были, вызвали у меня отвращение. Они делали вид, что страдают, но на самом деле они сущие звери. Один такой — словно волк, отбившийся от стаи — голодный и злой. Воспитатели же глупые, аморфные и безынициативные существа. Особенно мне не нравилась учительница математики Вероника Морган. Она любила бить меня линейкой. Психолога Сэмюэля Лорингтона я тоже ненавидел. Он называл меня больным на голову. В последствии Лорингтон «случайно» упал со стремянки, когда выкручивал лампочку в кабинете. И сломав себе шею, умер. В плане учебы в детдоме меня считали посредственностью. Единственное чем я отличался от других так это несравненным музыкальным талантом. Как мне говорили я блестяще играл на фортепиано и гитаре. Музыкальные инструменты были моими единственными в то время друзьями. К 15 годам я играл Бетховена, Шопена, Моцарта, Рахманинова. Никто не мог играть, так как я. Поэтому я решил стать музыкантом. Не всем удается осуществить мечту. А я это совершил. Этот подвиг уже делает меня незаурядной личностью. Я попал в пятерку самых выдающихся пианистов Америки… И в свои тридцать семь лет судьба занесла меня в Родер-Фоллз, где в концертном зале«Фабиан» я должен был исполнить симфонию № 3 Рахманинова. Дело было зимой. 13 декабря я приехал в Родер-Фоллз на поезде и остановился в самой лучшей и презентабельной гостинице города — в Гранд-Отеле. В ближайшую пару часов я как следует, устроился в своем номере, после чего решил прогуляться и изучить ближайшие окрестности. Именно там, на пересечении Эдиграфс авеню и Пендалумм стрит меня попытался ограбить этот сопляк, о котором говорилось ранее. Меня забавляло, как он корчится от боли. Я ведь его в тот час проучил сполна. Капли крови с носа стекали на снег. Весь его рот был забрызган кроваво-алым соком.
— Ну что грабитель? — усмехнулся я, склонившись над нимПо всему его виду было понятно, что он меня боится. Он что-то пытался сказать, но видимо ему свело челюсть от боли.
— Что ты меня так боишься? Здесь я должен тебя боятся! Он откашлялся и затрясся.
— Ну и что же во мне тебя пугает больше всего? Я вроде бы не урод со шрамами на пол лица. У меня нет клыков и когтей. У меня даже оружия в руках нет, не говоря уже о щупальцах и прочей чуши. С каждым моим словом он вел себя еще более неадекватно. Помимо того, что он странно двигался. Его лицо было испорчено угрюмой гримасой и следами крови на губах и под носом. Зрелище было еще то. Грабитель начал переваливаться с бока на бок, пытаясь встать, затем его ноги затряслись вместе с руками, рот судорожно то открывался, то закрывался, присутствовало интенсивное слюновыделение.
— Я понял наконец. –рассмеялся я — Ты эпилептик. В его глазах промелькнула искра узнавания.
— Ну что ж сам виноват! — в этот момент я ударил его ногой в живот. Приступы усилились, но мне было уже все равно, пусть поддонок подыхает. С ними только так и надо. Что он хотел? На что он рассчитывал? На милосердие? На везение? Я вернулся в отель к половине девятого и решил посетить местный ресторан. Он представлял из себя большое овальное помещение с барной стойкой, парой десятков столов и маленькой концертной площадкой. Все столы были заняты за исключением одного, стоящего у окна. Я подбежал к нему и сел на стул, одновременно со мной за столиком оказалась молодая симпатичная девушка.
— Девушка, это мой столик! — буркнул я-С чего это вдруг он ваш? Здесь что ваше имя написано? Вообще то мы одновременно заняли этот столик. — с толикой негодования ответила она-Учтите миссис-Во-первых миссХорошо мисс…
Страница 2 из 4
