Западня

Меня что-то толкнуло в спину, я, не помня себя, стремительно подлетел к «главному терминатору» и впился зубами в его левую руку, в которой он держал прибор. Прибор упал на землю, и я успел пару-тройку раз ударить по нему ногой, разбивая вдребезги антенну.

В глазах взорвался сноп ярких искр. Я упал оземь и почувствовал, как меня бьют ногами по всему телу — по лицу, груди, животу…

Но это длилось всего секунд 5-10 — не больше. Мимо меня молниеносно пронеслись какие-то тени, удары прекратились.

Где-то вдали я услышал частый сухой треск автоматных очередей, грохот разрывов и ядреный солдатский мат. Рядом со мной что-то вспыхнуло и завоняло бензином. У самого лица упали черные солнцезащитные очки-зеркалки.

Внезапно все стихло.

А потом меня вдруг что-то стремительно потащило куда-то вверх — рука моя по-прежнему была намертво прикована к тросу. Я взлетел, крича от дикой боли в запястье — казалось, оно вот-вот оторвется ко всем чертям. Наконец, я врезался во что-то мягкое, словно упал, сорвавшись с троса под куполом цирка, со всего размаху на страховочный батут.

Чьи-то нежные, ласковые, заботливые ручки обняли меня, прислонили к чему-то теплому и мягкому, словно женская грудь, а потом…

Описать свои ощущения я не в силах. Теплая волна наслаждения — от пят до макушки, постоянно нарастая, пронзала каждую клеточку моего тела. Словно какой-то яркий фейерверк, но из ощущений, разрывался в разных частях моего тела, разнося взрывную волну по всем оставшимся частям. От наслаждения тело мое извивалось как червь, ребра готовы вот-вот порвать хрупкий кожный покров, а глаза вываливались из орбит. Я прикусил язык, чтобы он не попал в глотку, и я не задохнулся. Кости скручивались как веревки, мясо кипело, словно его бросили в крутой кипяток, от кровавого пота слиплись веки.

Не в силах терпеть больше эту страшнейшую пытку адским наслаждением, я засмеялся — так, что ужаснулся от звука своего голоса.

Глава 8. Паучья свадьба.

Комариный писк, мерзкий, не дающий покоя, комариное жало пронзает вены насквозь, высасывая остатки крови, я не могу подняться, нет сил прогнать гадкого комара!

Веки жжет огнем, словно к ним прикоснулись каленым железом, язык распух и оттого тяжело дышать — нос наглухо чем-то забит.

Ушло немало времени, прежде чем я смог кое-как поднять дрожащую руку и очистить глаза и нос от спекшейся крови.

Стерильно-белая комната, освещенная люминесцентными лампами, стерильно-белое постельное белье. С пятой попытки приподнявшись, я с трудом, морщась от боли, облокотился на спинку кровати. Голова кружилось и некоторое время я не мог остановить бешеную пляску перед глазами.

— Я — в палате? В больнице? — проговорил я, но никто мне не ответил.

Входная дверь в бокс наглухо закрыта. Окон нет.

Я ощутил смутную тревогу, какое-то животное беспокойство, словно зверь, осознавший, что он заперт в клетке. Сделав рывок, я рухнул с кровати на пол и едва не заорал от боли — пришлось до крови закусить язык. Встать на ноги я уже не смог — пришлось ползти на четвереньках. Еле дополз до двери — ничего. Ни дверной ручки, ни замка. ЗАПАДНЯ!

— Ну что ты так рано, спи ещё, спи-и-и! — донесся до меня шепот знакомого голоса. Я повернулся на звук и увидел в дальнем заднем углу — вентиляционную отдушину, откуда выползала на четвереньках Диана. Она была нага, как и я, и без очков — белесые немигающие насекомьи глаза, равно как и шевелящиеся как змеи волосы, придавали её лицу жуткий и отвратительный вид. Маленькими, но быстрыми, перебежками, как обычно бегают пауки, она прямо по стене добралась до моей кровати и блаженно растянулась, укутавшись длиннющими волосами.

Она была ленива, сыта и удовлетворена.

— Глупый, куда убежал? Да и зачем? Все равно некуда. Иди лучше, поласкаемся ещё! Или ты проголодался? У меня ещё много осталось…

Меня передернуло, когда я понял, ЧТО она имеет в виду.

— Я же сказала, что пощажу тебя. Брык ко мне, Кирюфка! Хочется ещё понежится с тобой.

Она как-то странно кивнула головой и прядь живых волос выстрелила в мою сторону — так метают паутину пауки-волки. С быстротой молнии волосы скрутили мне запястья и она потянула меня к себе. Я вновь утонул в тенетах нежных шелковых волос, руки мои растворились в мягких, нежных, таких необъятных грудях, а шесть её рук покрыли ласками каждый сантиметр моего тела…

— Все-х, не могу-х, замучила меня! — еле выдавил из себя я, чувствуя как бешено бьется сердце в груди, словно птичка, стремящаяся вырваться из тесной клетки. — Отпусти! Ненавижу тебя!

— Ладно, живи, хи-хи! Мне больше уже не надо, думала тебя порадовать… Ну, не хочешь как хочешь! — она перевернулась на спину и молчаливо уставилась в потолок.

— Я… могу идти? — наконец, произнес я.

— Если хочешь, иди. Но на твоем месте я бы подождала, пока СЕМЬЯ уснет. Ещё не все наелись. Я тебя специально закрыла поплотнее, а то найдутся желающие…