Несмотря на что, что сейчас в комнате стоит тишина, я могу расслышать шорох листьев за окном. С них по-прежнему продолжает капать вода от совсем недавно прошедшего дождя. Я знаю, они жадно впитывают влагу, несмотря на то, что дождь здесь идет около пяти раз в неделю. Каждый листок и травинка тянутся к его каплям, к воде. Она — их жизнь. О, как бы хотел поменяться местами с этими бессловесными, но такими прекрасными созданиями природы! Однако увы, для меня жизнь заключается в жидкости, что будет малость погуще…
102 мин, 30 сек 12152
Я родился в Копенгагене 8 июня 1800 года, в эпоху романтизма и сентиментализма — прекраснейшую из всех эпох мировой истории. Когда мне было пять лет, я вместе с родителями переехал в Англию, до сих пор помню то путешествие на пароходе, как я, будучи еще маленьким мальчиком, бегал на палубе и смотрел на море, по которому плыл наш корабль. Однако маму это вскоре напугало, поскольку я легко мог по неосторожности свалиться за борт, и она мне строго запретила баловаться, велев сидеть тихо. Я не мог ее ослушаться.
Нет, моя мать вовсе не была строга ко мне, скорее наоборот. Просто она всегда очень за меня тревожилась, поскольку я с рождения был достаточно слабым и болезненным ребенком, а с возрастом сделался и капризным. Не имея возможности в течение долгого времени вставать с постели, я часто предавался мечтам, любил читать книги, особенно волшебные сказки, представляя себя на месте какого-нибудь из тех героев, совершающим подвиги и завоевывающим сердца красавиц. А чуть позже началось мое увлечение музыкой, ставшее впоследствии главным занятием моей тогда еще человеческой жизни.
Поначалу я мог играть только простые, нехитрые мелодии, как любой другой ученик музыкальной школы. Однако позже мой талант дал о себе знать, он проявился наиболее четко, когда мне исполнилось двенадцать лет. В те годы, как раз во время минувших конфликтов с Наполеоном, в воздухе витала романтика. Сама политика как таковая меня не интересовала: мне было безразлично кто стоит у власти какой бы то ни было страны: король или сапожник. Меня влекло лишь искусство и то, что за ним чаще всего стоит.
Конечно, многие теперь могут сказать, что в возрасте 12-13 лет мальчишкам еще рано влюбляться по-настоящему, они наоборот мечтают отважно сражаться на поле боя, а всех девочек и девушек считают жеманными куклами и гусынями. Вот только я никогда не входил в их число. Я мечтал полюбить уже с одиннадцати лет.
Возможно, этому обстоятельству во многом содействовала личность моей матери, женщины необыкновенной красоты, романтической и возвышенной. Еще до моего рождения она считалась одной из первых красавиц в городе, была идеалом тогдашней моды. И в ее облике неизменно таилась некая скрытая печаль, словно она предугадывала свою дальнейшую участь и, возможно, и мою судьбу тоже. Впрочем, это мог быть всего лишь пережиток того времени. Однако ее портрет на фоне серо-голубоватой стены, где она держит в руке увядающую розу, действительно стал пророческим. Ей тогда оставалось жить уже так недолго…
Мне еще не исполнилось четырнадцати лет, как моя мать слегла с чахоткой, оказавшейся скоротечной, хотя и мучительной. Еще до этого мама была подвержена частым простудам и заболеваниям, однако в тот раз быстро стало очевидно, что надежды на выздоровление нет. Никогда не забуду слова доктора: «Сожалею, но мадам Ренсен безнадежна. Через месяц, а то и раньше ее придется хоронить». Господи, какой же ужас и удушающую тоску я испытал, услышав их! Мое горло словно сдавило удавкой, которая затягивается еще сильнее от малейшего движения. Почти ничего не понимая, я бросился прочь из дома, упал в саду рядом с розовым кустам и беззвучно рыдал, а после оборвал все растущие там цветы, несколько раз их поцеловал и отнес к себе в комнату. Позже я сделал из них траурный венок для матери, но так и не показал его никому — он остался лежать в ящике моего стола до тех пор, пока не рассыпался в прах.
Это может показаться странным, но я так и не простился со своей матерью, я категорически отказался это сделать, а отец не стал настаивать. Не видел я и ее мертвого тела в гробу — в те годы я бы просто не вынес такого зрелища. Однако теперь, в наиболее тихие ночи раннего лета я порой пытаюсь представить себе эту картину, рисую в своем воображении ее спокойное восковое лицо и тонкие руки, а также белое платье, украшенное ароматными туберозами. Мне очень хочется повернуть время вспять и по-настоящему попрощаться с ней, поцеловать в последний раз нежную руку самой любимой и близкой мне женщины в детстве, тем самым показав, что я навечно сохраню в своей душе память о ней, несмотря на то, кем я ныне являюсь.
Про своего отца я не так много чего могу сказать, так как он уделял мне гораздо меньше внимания, да и вообще больше предпочитал играть в карты и фальшиво напевать бессмысленные песенки на всех языках, которые только знал или слышал. Кажется, в молодости он тоже занимался музыкой, даже пытался играть на скрипке, однако так и остался дилетантом и вскоре вообще оставил то, в чем впоследствии я так преуспел. Я никогда не видел каких-либо особых проявлений тепла и нежности между своими родителями, но помню, как на следующий день после похорон матери отец закрыл лицо платком и просидел в комнате до наступления ночи, точно неживой, нарушая тишину лишь время от времени возникавшими стонами. Что и доказывало как нельзя лучше всю его тогдашнюю скорбь.
Нет, моя мать вовсе не была строга ко мне, скорее наоборот. Просто она всегда очень за меня тревожилась, поскольку я с рождения был достаточно слабым и болезненным ребенком, а с возрастом сделался и капризным. Не имея возможности в течение долгого времени вставать с постели, я часто предавался мечтам, любил читать книги, особенно волшебные сказки, представляя себя на месте какого-нибудь из тех героев, совершающим подвиги и завоевывающим сердца красавиц. А чуть позже началось мое увлечение музыкой, ставшее впоследствии главным занятием моей тогда еще человеческой жизни.
Поначалу я мог играть только простые, нехитрые мелодии, как любой другой ученик музыкальной школы. Однако позже мой талант дал о себе знать, он проявился наиболее четко, когда мне исполнилось двенадцать лет. В те годы, как раз во время минувших конфликтов с Наполеоном, в воздухе витала романтика. Сама политика как таковая меня не интересовала: мне было безразлично кто стоит у власти какой бы то ни было страны: король или сапожник. Меня влекло лишь искусство и то, что за ним чаще всего стоит.
Конечно, многие теперь могут сказать, что в возрасте 12-13 лет мальчишкам еще рано влюбляться по-настоящему, они наоборот мечтают отважно сражаться на поле боя, а всех девочек и девушек считают жеманными куклами и гусынями. Вот только я никогда не входил в их число. Я мечтал полюбить уже с одиннадцати лет.
Возможно, этому обстоятельству во многом содействовала личность моей матери, женщины необыкновенной красоты, романтической и возвышенной. Еще до моего рождения она считалась одной из первых красавиц в городе, была идеалом тогдашней моды. И в ее облике неизменно таилась некая скрытая печаль, словно она предугадывала свою дальнейшую участь и, возможно, и мою судьбу тоже. Впрочем, это мог быть всего лишь пережиток того времени. Однако ее портрет на фоне серо-голубоватой стены, где она держит в руке увядающую розу, действительно стал пророческим. Ей тогда оставалось жить уже так недолго…
Мне еще не исполнилось четырнадцати лет, как моя мать слегла с чахоткой, оказавшейся скоротечной, хотя и мучительной. Еще до этого мама была подвержена частым простудам и заболеваниям, однако в тот раз быстро стало очевидно, что надежды на выздоровление нет. Никогда не забуду слова доктора: «Сожалею, но мадам Ренсен безнадежна. Через месяц, а то и раньше ее придется хоронить». Господи, какой же ужас и удушающую тоску я испытал, услышав их! Мое горло словно сдавило удавкой, которая затягивается еще сильнее от малейшего движения. Почти ничего не понимая, я бросился прочь из дома, упал в саду рядом с розовым кустам и беззвучно рыдал, а после оборвал все растущие там цветы, несколько раз их поцеловал и отнес к себе в комнату. Позже я сделал из них траурный венок для матери, но так и не показал его никому — он остался лежать в ящике моего стола до тех пор, пока не рассыпался в прах.
Это может показаться странным, но я так и не простился со своей матерью, я категорически отказался это сделать, а отец не стал настаивать. Не видел я и ее мертвого тела в гробу — в те годы я бы просто не вынес такого зрелища. Однако теперь, в наиболее тихие ночи раннего лета я порой пытаюсь представить себе эту картину, рисую в своем воображении ее спокойное восковое лицо и тонкие руки, а также белое платье, украшенное ароматными туберозами. Мне очень хочется повернуть время вспять и по-настоящему попрощаться с ней, поцеловать в последний раз нежную руку самой любимой и близкой мне женщины в детстве, тем самым показав, что я навечно сохраню в своей душе память о ней, несмотря на то, кем я ныне являюсь.
Про своего отца я не так много чего могу сказать, так как он уделял мне гораздо меньше внимания, да и вообще больше предпочитал играть в карты и фальшиво напевать бессмысленные песенки на всех языках, которые только знал или слышал. Кажется, в молодости он тоже занимался музыкой, даже пытался играть на скрипке, однако так и остался дилетантом и вскоре вообще оставил то, в чем впоследствии я так преуспел. Я никогда не видел каких-либо особых проявлений тепла и нежности между своими родителями, но помню, как на следующий день после похорон матери отец закрыл лицо платком и просидел в комнате до наступления ночи, точно неживой, нарушая тишину лишь время от времени возникавшими стонами. Что и доказывало как нельзя лучше всю его тогдашнюю скорбь.
Страница 10 из 28
