Несмотря на что, что сейчас в комнате стоит тишина, я могу расслышать шорох листьев за окном. С них по-прежнему продолжает капать вода от совсем недавно прошедшего дождя. Я знаю, они жадно впитывают влагу, несмотря на то, что дождь здесь идет около пяти раз в неделю. Каждый листок и травинка тянутся к его каплям, к воде. Она — их жизнь. О, как бы хотел поменяться местами с этими бессловесными, но такими прекрасными созданиями природы! Однако увы, для меня жизнь заключается в жидкости, что будет малость погуще…
102 мин, 30 сек 12153
Он ненадолго пережил свою супругу, уйдя из жизни спустя два с половиной года: ранней зимой поскользнулся на заледеневших ступенях и разбил себе голову. И вновь я не видел его мертвым, но потом также начал представлять это, как он лежит на холодном мраморе, в луже растекавшейся крови. Надо отметить, что в моей человеческой жизни подобные фантазии меня не посещали, они появились значительно позже…
После смерти родителей, оставшись шестнадцатилетним наследником их небольшого, но достаточного состояния, я, молодой музыкант, скрипач и пианист, решил бросить скучные занятия в консерватории и начать настоящую карьеру. И результат оказался чрезвычайно плачевным.
Несмотря на мои способности, поначалу мой талант совершенно не хотели признавать, а директор места, где я собирался давать свой первый концерт точно по воле злого рока не принимал меня на протяжении нескольких дней. До тех пор, пока я не решил прийти к дверям его дома и не сидеть там, покуда он меня не пустит. Это решение стало роковым, поскольку очень скоро пошел сильный дождь, а ни зонта, ни плаща у меня тогда не было: я простоял шесть часов подряд под ледяной проливной водой. Когда же директор наконец надо мной сжалился и впустил, меня всего трясло, как в лихорадке. А на следующее утро я был совершенно больным: меня бросало то в жар, то в холод, я несколько дней бредил и непрерывно кашлял. И нет ничего удивительного в том, что вскоре мне был поставлен диагноз: все тот же проклятый туберкулез, который в свое время лишил жизни мою мать. Причем именно из-за моей наследственности моя болезнь быстра приняла достаточно тяжелую форму, из-за чего мне посоветовали как можно скорее сменить климат. Истратив последние деньги, я переехал на два года во Францию.
Там мне сделалось немного лучше, благодаря чему я вновь смог заниматься музыкой, развивая свое мастерство. Через некоторое время у меня наконец-то появились почитатели и я обрел определенную известность. Но конечно же, мне хотелось большего. А времени было уже так мало…
Друзьям было известно, что я болен, однако они ничего не могли сделать, чтобы мне помочь, не считая некоторых слов поддержки и утешения. Да я, если честно, и не слишком часто с ними общался, предпочитая уединение в своем домике, на балконе которого росли все те же мои любимые цветы, красота которых вдохновляла меня — именно тогда, в 18-19 лет я впервые начал сочинять музыку сам, а не только исполнять чужие произведения. До конца моей человеческой жизни оставалось меньше года…
К сожалению, мое увлечение цветами сыграло со мной в очередной раз роковую роль. Однажды поздно вечером я уснул прямо на своем балконе, а ночью началась страшная гроза… Конечно, я быстро вернулся в дом, однако перед этим меня изрядно успел обдать холодный ветер и падающие с неба капли. Нечего и говорить, что после случившегося моя болезнь вспыхнула с новой силой. А совсем скоро я должен был давать новый концерт, от которого очень зависело мое будущее как музыканта…
Несмотря на то, что мне категорически запрещали выходить на сцену в столь болезненном состоянии, я все же решился. Что в этом такого уж трудного: выйду, двадцать минут поиграю и уйду, а дальше уже пускай сами решают чего я достоин. Я старался обнадежить себя, хотя сам уже чувствовал: мне осталось играть очень недолго…
Я вышел на сцену последним, когда все остальные уже отыграли свое. Бледный, осунувшийся, с огромными глазами и тонкими как у скелета руками, я поклонился собравшимся зрителям, после чего взял скрипку и выдал первые звуки плавным движением смычка. Я молился лишь об одном: только бы не закашлять сильно на глазах у присутствующих. У меня был с собой платок, но я очень надеялся, что мне не придется им воспользоваться, хотя кровью я уже не раз к тому времени харкал. К счастью, во время моей игры ничего подобного не произошло.
Выслушав аплодисменты, я поклонился, готовясь уже сесть за фортепьяно. И вот именно тогда почувствовал, что совсем скоро опять случится приступ… Сдерживаясь изо всех сил, я начал играть первые аккорды, надеясь, что если закашляюсь тихо, то никто не услышит. Но Боже, как я тогда ошибался.
Кашель поступал к моему горлу все быстрее, и я знал, что он снова будет с кровью. В груди нарастала боль, ее словно чем-то сдавило… Вскоре я почувствовал, как мои прежде почти белые щеки вспыхнули, а затем… Я больше не смог сдерживаться и, бросив игру, зашелся кашлем.
В тот раз он был намного сильнее, чем прежде, я почти задыхался, словно меня душили. Я слышал, как в зале начали шептаться, затем кто-то крикнул: «Вам нужна помощь, месье?» а после… Началось самое худшее.
После смерти родителей, оставшись шестнадцатилетним наследником их небольшого, но достаточного состояния, я, молодой музыкант, скрипач и пианист, решил бросить скучные занятия в консерватории и начать настоящую карьеру. И результат оказался чрезвычайно плачевным.
Несмотря на мои способности, поначалу мой талант совершенно не хотели признавать, а директор места, где я собирался давать свой первый концерт точно по воле злого рока не принимал меня на протяжении нескольких дней. До тех пор, пока я не решил прийти к дверям его дома и не сидеть там, покуда он меня не пустит. Это решение стало роковым, поскольку очень скоро пошел сильный дождь, а ни зонта, ни плаща у меня тогда не было: я простоял шесть часов подряд под ледяной проливной водой. Когда же директор наконец надо мной сжалился и впустил, меня всего трясло, как в лихорадке. А на следующее утро я был совершенно больным: меня бросало то в жар, то в холод, я несколько дней бредил и непрерывно кашлял. И нет ничего удивительного в том, что вскоре мне был поставлен диагноз: все тот же проклятый туберкулез, который в свое время лишил жизни мою мать. Причем именно из-за моей наследственности моя болезнь быстра приняла достаточно тяжелую форму, из-за чего мне посоветовали как можно скорее сменить климат. Истратив последние деньги, я переехал на два года во Францию.
Там мне сделалось немного лучше, благодаря чему я вновь смог заниматься музыкой, развивая свое мастерство. Через некоторое время у меня наконец-то появились почитатели и я обрел определенную известность. Но конечно же, мне хотелось большего. А времени было уже так мало…
Друзьям было известно, что я болен, однако они ничего не могли сделать, чтобы мне помочь, не считая некоторых слов поддержки и утешения. Да я, если честно, и не слишком часто с ними общался, предпочитая уединение в своем домике, на балконе которого росли все те же мои любимые цветы, красота которых вдохновляла меня — именно тогда, в 18-19 лет я впервые начал сочинять музыку сам, а не только исполнять чужие произведения. До конца моей человеческой жизни оставалось меньше года…
К сожалению, мое увлечение цветами сыграло со мной в очередной раз роковую роль. Однажды поздно вечером я уснул прямо на своем балконе, а ночью началась страшная гроза… Конечно, я быстро вернулся в дом, однако перед этим меня изрядно успел обдать холодный ветер и падающие с неба капли. Нечего и говорить, что после случившегося моя болезнь вспыхнула с новой силой. А совсем скоро я должен был давать новый концерт, от которого очень зависело мое будущее как музыканта…
Несмотря на то, что мне категорически запрещали выходить на сцену в столь болезненном состоянии, я все же решился. Что в этом такого уж трудного: выйду, двадцать минут поиграю и уйду, а дальше уже пускай сами решают чего я достоин. Я старался обнадежить себя, хотя сам уже чувствовал: мне осталось играть очень недолго…
Я вышел на сцену последним, когда все остальные уже отыграли свое. Бледный, осунувшийся, с огромными глазами и тонкими как у скелета руками, я поклонился собравшимся зрителям, после чего взял скрипку и выдал первые звуки плавным движением смычка. Я молился лишь об одном: только бы не закашлять сильно на глазах у присутствующих. У меня был с собой платок, но я очень надеялся, что мне не придется им воспользоваться, хотя кровью я уже не раз к тому времени харкал. К счастью, во время моей игры ничего подобного не произошло.
Выслушав аплодисменты, я поклонился, готовясь уже сесть за фортепьяно. И вот именно тогда почувствовал, что совсем скоро опять случится приступ… Сдерживаясь изо всех сил, я начал играть первые аккорды, надеясь, что если закашляюсь тихо, то никто не услышит. Но Боже, как я тогда ошибался.
Кашель поступал к моему горлу все быстрее, и я знал, что он снова будет с кровью. В груди нарастала боль, ее словно чем-то сдавило… Вскоре я почувствовал, как мои прежде почти белые щеки вспыхнули, а затем… Я больше не смог сдерживаться и, бросив игру, зашелся кашлем.
В тот раз он был намного сильнее, чем прежде, я почти задыхался, словно меня душили. Я слышал, как в зале начали шептаться, затем кто-то крикнул: «Вам нужна помощь, месье?» а после… Началось самое худшее.
Страница 11 из 28
