Заплутавшие в темноте

— Ты уверен? — на секунду в голосе Кука проскользнула привычная колкость. Но он тут же, как по щелчку, посерьезнел. — Я не железный, Тоби. Когда меня пожирают глазами, когда на меня смотрят, как на ебаного небожителя, когда мои идеи так чутко ловят на лету, претворяя их в настоящее, чистое творчество… преобразовывая то, что есть во мне, и есть в тебе, во что-то большее…

Кук сбился с мысли, проведя ладонями по лицу.

— Тоби, — произнес он глухо.

— Да? — спросил тот охрипшим голосом.

— Это всему помешает.

— Чему помешает? — не понял Тоби. Как не понял и значения абстрактного «это».

— Твоей книге, — объяснил Кук, устало вздохнув, и отнял ладони от лица. — Твоим заплутавшим в темноте героям. Ты свеж не в том, что пишешь об откровенном и порой неприглядном, ты свеж в том, что пишешь, остро проживая каждого из своих персонажей.

— Так может, моим героям пора выйти на свет? — разозлился Тоби. — Может, мой опыт блуждания… он никуда не денется. Шрамы остаются надолго, профессор Кук.

«Шрамы в большей степени, чем улыбки, пишут за нас наши истории. Что-то похожее сказал Чак Паланик, ты же сам знаешь. Ты этому меня учил».

— Я не хочу тебе помешать. Не хочу стать тем, что будет тебя сдерживать, — признался Эмброуз. И Тоби вдруг разглядел в его глазах то, чему раньше не придавал значения. Что раньше казалось лишь странным огрехом в стройной системе непробиваемости профессора Кука.

Тоску.

Он запрещал себе.

И мысли пытался не допускать о том, что студент сумел забраться к нему в душу. Сумел упрямо настоять на своем. Сумел забраться туда, куда остальные до него не добирались.

— Ты не станешь, — горячо пообещал Тоби.

— Твоя страсть. Твоя импульсивность. Твой талант. Ты… — Кук выдохнул, попытался подняться, сбежать. — Черт тебя подери, Тоби Баррет, черт тебя…

— Тише.

Тоби положил ладонь ему на плечо, заставил сесть обратно.

Кук выглядел таким растерянным, таким уязвимым и открытым в этот момент. С его широко распахнутыми темными глазами, в которых не осталось холодности или надменности. Только оголившаяся правда.

Разлившееся в глубине «хочу», испачканное пугливым «нельзя».

— Тише.

Тоби опустился на колени перед Эмброузом, потянулся к ширинке его брюк. Как долго он ждал этого. Чтобы обнаружить, как долго ждали и хотели его.

— Тоби… — шумно сглотнул Кук.

— Молчи, — поморщился Баррет, расстегнув молнию, потянув его брюки и боксеры вниз. Не оставив и шанса на отступление им обоим. — Просто молчи.

Головка оказалась солоноватой и терпкой на вкус. Тоби облизал ее широко, глянув исподлобья на реакцию Кука. Тот откинул голову на спинку кресла, стиснув зубы и закрыв глаза. Наверняка убеждая себя, что не в его правилах потакать студентам. Не в его правилах поддаваться и быть ведомым.

Гордый и надменный.

Тоби усмехнулся, почувствовав прилив смелости.

— Пойми уже, что ты не препятствие, — шепнул он, языком скользнув по всей длине его окрепшего члена. — Ты гребаное вдохновение всего.

— Баррет, — выдавил Эмброуз вполовину возмущенно, вполовину умоляюще.

Потому что возбуждение и сбившееся дыхание уже скрыть не мог.

Тоби вобрал его головку в рот, огладив уздечку языком. Подразнился холодными и легкими, в противовес теплому и тесному плену рта, касаниями пальцев у основания.

Обхватил член плотнее губами, вырвав из Кука задушенный слабый стон, перебивший смачное ругательство.

— Тоби… — прорычал Кук, вцепившись в его волосы, и уязвимо дернулся навстречу податливо принявшему его рту.

Тоби отключился от мыслей, от всего, что могло отвлечь или напомнить, каким несчастным, растерянным он был всего лишь несколько часов назад.

Губы немели и приятно саднили, а распалившие кровь страсть, ясное и четкое, единственно пробившееся в сознание «он ведь теперь совсем мой» уже не позволили остановиться. Тоби сосал резко и грубо, заставляя Кука то вскрикивать от боли, то стонать, не в силах заткнуться. Не в силах вернуть хваленую гордость на место, приструнить себя.

Кук сдал оборону.

Баррет почувствовал это с первыми терпкими каплями предсемени во рту, с первым протяжным, лишенным всего, кроме откровенной преданности звука собственного имени из уст Эмброуза.

— Тоби…

Так не срываются, как падая в пропасть, на именах нежеланных.

У Баррета помутнело перед глазами, в ушах оглушительно отозвался стук сердца. Он даже не понял сначала, что кончил и сам, всхлипнув от наслаждения, мазнув головкой Кука, с которой уже капала сперма, по собственным дрогнувшим в улыбке губам.

Тоби сжал сквозь ткань джинсов обмякший член.

Поднялся на подкосившихся ногах, вытер мокрые губы рукавом майки.

И застыл, пораженный тем, как просто и открыто перед ним в кресле раскинулся Кук. Тяжело дышащий, встрепанный и раскрасневшийся, с чуть недоверчивой, но такой умиротворенной улыбкой на тонких губах.

Откровенный, забывший про цензуру и редактуру. Для кого-то выставленный в неприглядном свете, но для Тоби — единственно настоящий.

Герой, в которого вдохнули жизнь.