Запретное искусство

— Он укусил меня, я растил Его и лелеял. Давно это было!… Понимаешь, Его надо кормить, да… А ест Он людей. Мёртвых людей и живых. Это Его добыча, да. А добычу надо приманить… Вот Он и читает мысли, угадывает желания… Вот так, да… Но Он ещё мал, Ему нужна помощь. Когда-то у меня были ясные мысли, а теперь — нет, в мозгах будто черви завелись… Ему нужен кто-то молодой, вроде тебя, с чистым умом… Понимаешь, студент?

Я молчу. Речь бомжа бессвязна как монологи героев Лавкрафта.

— Хочешь Его увидеть? — спрашивает старик.

Я мотаю головой. Кем бы он ни был, видит бог, мне совсем не хочется на него смотреть. Но за меня, похоже, всё давно решили… Бомж обхватывает обеими руками мою голову и, прежде чем я успеваю что-то понять, приникает к моим губам своей вонючей пастью. Я чувствую, как раздвигая челюсти, в рот лезет что-то твёрдое и извивающееся. А потом оно кусает меня за кончик языка. Боль придает мне сил, я толкаю старика в грудь, и он падает навзничь. На мгновение мне кажется, что у того изо рта вместо языка торчит что-то длинное, членистое и извивающееся, будто огромная личинка.

Я вне себя от ужаса и отвращения. Пытаюсь вызвать рвоту, но изо рта тянется только ниточка вязкой слюны вперемешку с кровью из прокушенного языка. Язык тем временем стремительно немеет — похоже, мерзкий урод впрыснул мне какой-то яд. Онемение уже охватывает щёки и нижнюю челюсть. Я уже не могу произнести ни слова. Похоже, ещё чуть-чуть и я уже не смогу дышать.

Мне никогда не было так страшно. Слёзы катятся из глаз, застилая взор. Силы оставляют меня, ноги подгибаются, и я встаю на четвереньки.

А затем начинает происходить нечто совсем странное: окружающие предметы вдруг утрачивают чёткость очертаний, становятся зыбкими и прозрачными. Все, кроме проклятых суккубов. Эти стоят как ни в чём не бывало. Наверное, я умираю.

Ограды, кресты, памятники, деревья, звёзды на небе, даже валяющийся в двух шагах бомж исчезают. Земля подо мной тоже исчезает, я повис над бездной, и внутри всё сжимается, как у человека, стоящего на краю пропасти. Я пытаюсь вцепиться в разверзшуюся пустоту и ощущаю под пальцами почву. Значит, я никуда не падаю — я просто стал видеть сквозь материю. И я смотрю… Я смотрю на псевдо-Юльку, ту, что явилась первой. У неё нет ступней, вместо них — огромное белёсое змееподобное тело, уходящее глубоко под землю. Оно омерзительно пульсирует, словно внутри перекатываются какие-то комки. (Беглый взгляд говорит, что такое же тело у каждой из явившихся передо мной сущностей.) Я скольжу взором вдоль этого тела и наконец вижу Его… Он чудовищен и одновременно великолепен. Он извивается спиралью и уходит далеко вглубь земных недр. Его лицо обращено вверх, а то, что я принял за змееподобные тела суккубов — не более чем многочисленные отростки, обрамляющие Его лицо, подобно тому, как щупальца обрамляют рот гидры. У Него нет глаз, но я чувствую, что Он смотрит на меня, и душа наполняется благоговением перед Его величием.

А потом онемение проходит, и мир приобретает прежние очертания. И лишь концы Его щупалец, принявшие облик женских тел по-прежнему торчат из кладбищенской земли.

— Видел? Видел Его? — ухмыляется бомж. Он опять стоит совсем рядом.

У меня нет сил ему отвечать. Всё, что я могу — лишь едва кивнуть головой.

Улыбка исчезает с лица моего собеседника, оно вдруг становится чрезвычайно серьёзным.

— Что ж, тогда я закончил! — говорит он.

Он отходит на несколько шагов и начинает раздеваться. Я не понимаю его действий и, честно говоря, не хочу понимать. Просто смотрю. Старик скидывает с себя ветхие смердящие одежды. Его тощее грязное тело белеет под звёздами точно так же, как тела… этих.

Он поворачивается ко мне спиной, подходит вплотную к одному из Юлькиных двойников, выпрямляется, как солдат на построении, и произносит что-то вроде «Я готов». То, что происходит дальше, повергает меня в подлинный ужас. «Юлька» начинает расти вверх, одновременно теряя всякой сходство с человеком: тело будто раздувается, сглаживаются выпуклости и впадины, и вот над землёй уже вздымается высокое как столб и толстое как сорокалетний тополь щупальце. Затем мне кажется, что щупальце«раскалывается» вдоль и половинки отпадают друг от друга. На самом деле то открывается пасть, полная кривых зубов-крючьев. Щупальце изгибается вопросительным знаком, челюсти аккуратно, почти нежно, смыкаются на теле несчастного бомжа. А потом оно вновь распрямляется и в мгновение ока уходит вниз. Я вижу, как босые ноги старика, агонизирующе подёргиваясь, описывают в воздухе дугу и исчезают под землёй. Ни крика, ни стона.

Это зрелище меня добивает. Я чувствую омерзительную дурноту и невероятную слабость. В ушах писк, в желудке тошнота, перед глазами цветные мельтешащие мухи. Я по-прежнему стою на четвереньках, но руки подламываются, и я падаю лицом в пыль.