Запыление

— Вы даете ему право гулять по улицам? Да, он идиот. Он дурень. Он, не имея своего мнения, бежит за толпой. Я хорошо знаю Литвинова. Он был близким другом Аниного парня. Он не способен убить, но он — чистокровное быдло. Все побежали убивать — и он побежал. Может, он не был в состоянии ударить девушку, но снять на камеру, распустить ролик по Интернету, наложив на съемку издевательскую музыку — не это ли преступление, за которое стоит судить Литвинова на том же уровне, что и реальных убийц? Али наше справедливое законодательство таких вопросов не усмотрело? А его бездействие? Он же мог, мать его за ногу, хоть как-то помешать убийцам! Раньше, когда Аня встречалась со своим бараном, он так же дарил ей цветы, так же катал её на машине, и вообще хотел переманить Аню к себе. А потом тот человек, что всегда доброжелательно относился к ней, вдруг хладнокровно снимает её смерть на камеру! Ну не быдло ли? Знайте, гражданин судья: отпуская его на свободу, вы дадите преступникам хорошее орудие, хорошую марионетку.

— СЯДЬТЕ! — орет Селенин и грохает молотком. Прокурор же одобрительно смотрит на Наташу и даже подмигивает ей.

— Не сяду! Дерите с меня хоть сотню штрафов, молчать не стану! Почему вы дали Федорову только четырнадцать лет? Сейчас ему двадцать. По выходе с зоны ему будет тридцать четыре! Мужчина в расцвете сил! Он и сейчас не человек — а что сделает с ним тюрьма? Кем он будет в тридцать четыре года? Что за зверь будет рыскать по нашему городу? А у нас будут дети. Маленькие дети. И как же мы станем отпускать их на улицу, будучи уверенными, что он свободно ходит за окнами? Где же правосудие? А как эти уроды, что получили по семь лет? Это же ничто, скромный срок! Ах, конечно! Закон не позволяет ограждать их от общества надолго, если они всего-то пару раз пнули её! За несколько пинков большого срока не дают… Закон видит лишь удары и повреждения. Он не видит звериной натуры, которая способна большее, чем удар ногой.

— Да успокойтесь вы, наконец! Девушка! — уже слегка жалобным голосом сказал Селенин. Приговор можно обжаловать, у вас на это десять суток. Проявите инициативу. Только не стоит нарушать дисциплину в зале заседаний. Сядьте. Успокойтесь.

Наташа не могла сесть. Огонь внутри еще не догорел. Она порывалась что-то сказать, но слов не находила. Вместо этого она беспомощно, громко заплакала и рухнула на кресло. Уткнувшись лицом в ладони, она заревела еще громче. Парень вцепился в неё, крепко прижал её к себе, погладил по голове.

— Как вам всем не стыдно! — глотая слезы, говорила она. — Как можно так бездушно реагировать на столь зверское убийство? Повседневное зверское убийство? Как можно быть равнодушными к этому ужасу? Как можно отпускать на волю Литвинова?

— Я уже сказал, что есть возможность обжаловать приговор. А теперь успокойтесь. Если вы хотите, можете покинуть зал и успокоиться.

Наташа покачала головой и продолжила трястись в руках белобрысого парня.

— Подсудимым дается последнее слово. Вам есть что сказать? — судья состроил недовольное лицо. Рыдания Наташи мешали процессу.

Собаки качали головами. Они сидели на скамьях, обхватив головы и пряча лица от камер. Лишь Литвинов оторвал взгляд от пола, попытался успокоить дрожащие губы. Ему было стыдно. Если б его воля, он не участвовал бы в убийстве… Он понимал, что все люди в зале ненавидят его. Они не сомневались в его вине после слов Наташи, а приговор дела не менял. Наконец, Литвинов выдал жалким голосом:

— С-спасибо вам… Алексей Степанович… Спасибо за то, что спасли меня…

— Да что там… — промурлыкал Лоренц прямо в камеру. — Спасать невиновных — мой долг, и каким бы сложным дело не было, я за справедливость. Мне жаль ваших товарищей, Литвинов. Но они были виновны, и защищать их я не желал. Но вы спасены, и это для меня главное. На вас было наложено клеймо убийцы, хотя вы и не участвовали в убийстве. Вас обвинили за компанию. Я просто восстановил справедливость и вместе с судом выявил настоящих виновников.

— В самом деле, — сказал судья. — Причастность Литвинова не доказана. На теле убитой не оставлено следов ботинок Литвинова. Со слов свидетелей, Литвинов стоял в стороне и не прикасался к жертве. Я признал бы, что съемка убийства на камеру — дело омерзительное, но я посчитал, что оно должно быть наказано не правовыми, а моральными общественными нормами. Когда Литвинов выйдет за эти двери, общество его накажет. Суд будет наказывать только прямых виновников.

— Такова моя работа, — Лоренц развел руками и улыбнулся. Он ожидал аплодисментов, но их не следовало. Все из-за этой чертовой девчонки, что разоралась тут как сумасшедшая. И кто просит тебя голосить тут? Твоя подруга давно мертва! Её нет! Так какого черта ты орешь, мешаешь фурору адвоката?

Прокурор сидел с таким видом, что от него отворачивался даже судья — он чуть ли не жег виновников глазами. Его не устраивали сроки, данные Селениным. Судья просто не понимает. Ему плевать на дело. Он не проникся состраданием к убитой и ненавистью к убийцам. Он просто отсидел еще одно заседание.