Фандом: Ориджиналы. Дымной лентой огонь истекает, Свечи плавятся, капает воск на ковер. И веревка, на теле приятною мукой блуждая, Свой причудливый петлями чертит узор. Вяжет руки Ей Тьма, Шепчет Ветер Ей в уши признанья, Льется холод в раскрытые створки окна. Темно-красная страсть Пригласила Ее на свиданье, Как блаженство желанна, как лед холодна. «Удовольствия ждешь, жаждешь прикосновений? Тьма одарит тебя, ты ей только ответь». Серебристою рыбкой, попавшейся в сети из тени, Вот свобода твоя, заключенная в дикое трио — любовь, боль и смерть.
11 мин, 39 сек 17978
Тьма действует осторожно, плавно — держать жертву ей помогает воздух. А та, кажется, затаила дыхание — и Тьма пьет пряную смесь волнения и легкого страха. Но, когда удерживающие веревки натягиваются, и ее тело отрывается от пола, когда Тьма наконец отпускает воздух и шепчет: «Дыши!», жертва шумно выдыхает…
И с этим выдохом Тьма наслаждается открытостью жертвы. Пусть ее нельзя пить — только ощущать. Вдыхать. Чувствовать. Смешанная с удовольствием боль обнажает душу, лишает всякой защиты сгусток, пафосно называемый людьми сознанием, разбивает маски… Ей ничего не стоит взять плату сию минуту — выпить эмоции до конца, высосать жизнь, оставив пустую оболочку Ветру — поиграть и затем стереть ее в прах вместе с Домом. Но Тьме хочется закончить рисунок, чтобы после все-таки попробовать коктейль эйфории, но уже выдержанный, терпкий. Ей хочется избавиться от всяких примесей, отбросить не только маски, но и шелуху похоти, которая сейчас есть основа покорности.
Но рисунок еще не закончен, и Тьма продолжает.
Отпускает волосы, позволяя им рассыпаться, упасть, закрывая лицо жертвы, изменяет угол наклона тела так, чтобы голова оказалась чуть ниже, и жертва могла расслабить шею, и разворачивает следующие веревки. Осталось не так много свободного пространства — только ноги. Повинуясь Тьме, жертва сгибает в колене правую, и одна из веревок, обвившись замысловатым узлом вокруг щиколотки, начинает сплетаться в замысловатую, но не слишком частую штриховку, фиксируя голень прижатой к бедру. Еще одна веревка чертит линию в пространстве — от тела к крюку — образует массивный узел с петлями…
Вторую ногу жертвы Тьма лишь слегка сгибает и, несколько раз обернув конец веревки вокруг щиколотки, завязывает какие-то понятные ей одной узлы, а оставшееся небрежно перебрасывает через крюк, даже не фиксируя. Последние штрихи накладываются скорее для вида, ради соблюдения некоторой пропорции, а на деле — очередной условности, придуманной людьми.
Тьма отстраняется. Она прижимается к стенам, стремясь, чтобы взглянуть на картину со стороны, чтобы между ней и жертвой появилось расстояние. В эту минуту, кажется, замедляется время, давая Тьме возможность полюбоваться.
Наверное, так продолжалось бы вечно, но жертва, оставшись без внимания, стонет, а в воздухе вновь разливается почти исчезнувшее ожидание. Тьма знает — осталось совсем немного. Она должна будет уйти вместе с Ночью, когда та, едва займется рассвет, опять скроется среди деревьев. Путешествия же Ночи к людям в июне совсем короткие — у нее есть всего несколько часов, чтобы поплутать по улочкам, поведать им свои тайны.
Повинуясь мольбе, Тьма прекращает пытку бездействием, собираясь приступить к главному, но Ветер напоминает ей о цветах, легким дуновением рассеивая по комнате запах. И Тьма не может отказать себе в удовольствии. Она втыкает стебли в переплетения веревок, узлы, закрепляет в петлях и заставляет держаться в волосах… Она не заботится о том, что с них капает прохладная вода, отчего жертва каждый раз мелко вздрагивает — большего ей не позволяют путы. Для Тьмы забавны эти вздрагивания — она больше не пьет эмоции, почти насытившись.
А Ветер вновь врывается в комнату, слабым смерчем закручивается в углу, раздувает шторы, показывая свое нетерпение…
И Тьма решает — пора. Ей достаточно одного лишь желания, чтобы молниеносно распустилась шнуровка, приковавшая голень к бедру — веревки теперь будто живут своей жизнью, сами хотят освободиться, выпрямиться и не чувствовать более силу. На пол падают и цветы — один за другим, как только их перестают удерживать распускающиеся узлы и плетения. Тьме не до них, ее внимание безраздельно принадлежит жертве. Она ловит каждый резкий вдох и прерывистый выдох, глотает каждый невольный стон, и целует, целует, целует, наслаждаясь телом.
Она позволяет цветам и веревкам просто падать, а жертву она держит сама, не позволяя Ветру даже приблизиться, ненароком коснуться. Она греет ее в своих объятиях, ожидая, когда под воздействием тепла, такого иллюзорного с человеческой точки зрения, настоится столь притягательный коктейль, когда раскроются все до единой ноты его вкуса.
Тьма распускает узлы на веревках, удерживающих жертву в воздухе, и позволяет ей опуститься на пол. Заставляет встать на колени и поднять голову, открываясь для иссушающих поцелуев. Вновь собирает в пучок волосы, закалывая их двумя цветами на манер спиц — чтобы невольно не причинить жертве лишней боли, если непослушные пряди переплетутся с веревками.
И с этим выдохом Тьма наслаждается открытостью жертвы. Пусть ее нельзя пить — только ощущать. Вдыхать. Чувствовать. Смешанная с удовольствием боль обнажает душу, лишает всякой защиты сгусток, пафосно называемый людьми сознанием, разбивает маски… Ей ничего не стоит взять плату сию минуту — выпить эмоции до конца, высосать жизнь, оставив пустую оболочку Ветру — поиграть и затем стереть ее в прах вместе с Домом. Но Тьме хочется закончить рисунок, чтобы после все-таки попробовать коктейль эйфории, но уже выдержанный, терпкий. Ей хочется избавиться от всяких примесей, отбросить не только маски, но и шелуху похоти, которая сейчас есть основа покорности.
Но рисунок еще не закончен, и Тьма продолжает.
Отпускает волосы, позволяя им рассыпаться, упасть, закрывая лицо жертвы, изменяет угол наклона тела так, чтобы голова оказалась чуть ниже, и жертва могла расслабить шею, и разворачивает следующие веревки. Осталось не так много свободного пространства — только ноги. Повинуясь Тьме, жертва сгибает в колене правую, и одна из веревок, обвившись замысловатым узлом вокруг щиколотки, начинает сплетаться в замысловатую, но не слишком частую штриховку, фиксируя голень прижатой к бедру. Еще одна веревка чертит линию в пространстве — от тела к крюку — образует массивный узел с петлями…
Вторую ногу жертвы Тьма лишь слегка сгибает и, несколько раз обернув конец веревки вокруг щиколотки, завязывает какие-то понятные ей одной узлы, а оставшееся небрежно перебрасывает через крюк, даже не фиксируя. Последние штрихи накладываются скорее для вида, ради соблюдения некоторой пропорции, а на деле — очередной условности, придуманной людьми.
Тьма отстраняется. Она прижимается к стенам, стремясь, чтобы взглянуть на картину со стороны, чтобы между ней и жертвой появилось расстояние. В эту минуту, кажется, замедляется время, давая Тьме возможность полюбоваться.
Наверное, так продолжалось бы вечно, но жертва, оставшись без внимания, стонет, а в воздухе вновь разливается почти исчезнувшее ожидание. Тьма знает — осталось совсем немного. Она должна будет уйти вместе с Ночью, когда та, едва займется рассвет, опять скроется среди деревьев. Путешествия же Ночи к людям в июне совсем короткие — у нее есть всего несколько часов, чтобы поплутать по улочкам, поведать им свои тайны.
Повинуясь мольбе, Тьма прекращает пытку бездействием, собираясь приступить к главному, но Ветер напоминает ей о цветах, легким дуновением рассеивая по комнате запах. И Тьма не может отказать себе в удовольствии. Она втыкает стебли в переплетения веревок, узлы, закрепляет в петлях и заставляет держаться в волосах… Она не заботится о том, что с них капает прохладная вода, отчего жертва каждый раз мелко вздрагивает — большего ей не позволяют путы. Для Тьмы забавны эти вздрагивания — она больше не пьет эмоции, почти насытившись.
А Ветер вновь врывается в комнату, слабым смерчем закручивается в углу, раздувает шторы, показывая свое нетерпение…
И Тьма решает — пора. Ей достаточно одного лишь желания, чтобы молниеносно распустилась шнуровка, приковавшая голень к бедру — веревки теперь будто живут своей жизнью, сами хотят освободиться, выпрямиться и не чувствовать более силу. На пол падают и цветы — один за другим, как только их перестают удерживать распускающиеся узлы и плетения. Тьме не до них, ее внимание безраздельно принадлежит жертве. Она ловит каждый резкий вдох и прерывистый выдох, глотает каждый невольный стон, и целует, целует, целует, наслаждаясь телом.
Она позволяет цветам и веревкам просто падать, а жертву она держит сама, не позволяя Ветру даже приблизиться, ненароком коснуться. Она греет ее в своих объятиях, ожидая, когда под воздействием тепла, такого иллюзорного с человеческой точки зрения, настоится столь притягательный коктейль, когда раскроются все до единой ноты его вкуса.
Тьма распускает узлы на веревках, удерживающих жертву в воздухе, и позволяет ей опуститься на пол. Заставляет встать на колени и поднять голову, открываясь для иссушающих поцелуев. Вновь собирает в пучок волосы, закалывая их двумя цветами на манер спиц — чтобы невольно не причинить жертве лишней боли, если непослушные пряди переплетутся с веревками.
Страница 3 из 4
