Тихо и светло было тем вечером в избе — лишь печь потрескивала, будто сопя, да баба Нюся Петровна стенала, самовар раздувая черным сапогом. Правда, гарью несло так, что в соседнем дворе было бы слышно, только вот соседей у бабы Нюси не было ни единого; да она о том, к слову, и не горевала совсем. Одинокой была ее избенка в рощице.
Добавить в моё избранное
5 мин, 4 сек 2294
— У-ух, никак, зараза, не хочет, хоть ты плачь! Тухнут угли и всё, — проворковала бабуля, задорно повязывая ситцевую косыночку в синий василёк.
— Гришка!
— Хихикнула она, пританцовывая.
— На, зараза! Сам свой самовар чини…
Бабка, довольная как черт, кинула сапог в пыльный угол, что-то озорно крякнув. Стало ей от этого так хорошо, что в груди ее морщенной даже потеплело, как будто после горячего чайку, а в голове маленькой возникла вдруг, среди вороха разной чепухи, мысль о том, что, быть может, и сама баба Нюся не с этого мира вовсе?
«А даже пусть и землянка я, пусть. Мне звезд с неба хватать и даром не надо. Вернуть бы только жизнь лет на пятьдесят назад! Ах, молодость моя, куда ж ты сгинула, падла ты такая!».
Замечтавшись о красоте своей былой, бабка и думать забыла о брошенном в угол сапоге, а тот, между тем, прилетел прямо в лоб одному человечку. В углу заверещали:
— Ты чего, мать!
Вскрик этот был произведен мучнисто-белой заспанной физиономией. Тело, облаченное в замаранную, измятую рубашку лениво приподнялось и недоуменно заморгало круглыми глазёнками.
— Чай-то хошь? — показала на самовар баба Нюся, хищно улыбнулась и утерла нос рукавом.
— Не надо мне твоего чаю, пустого тем паче, — махнула пухлой ладошкой зевающая физиономия, но тут же умоляюще запищала:
— Напекла б ты хоть чего, а то неделю я уж не трескал. Мы хоть и с другой планеты, но жрать тоже любим, и не меньше вашего человеческого, может быть. А еще… воняет у тебя чего-то в доме, мать.
— И, тихонько и редко раздувая ноздри, физиономия снова занырнула в одеяло.
Замахнувшись метлой на погасшее в полумраке белое лицо, баба Нюся руки в бока вперила и обозлилась, брызжа слюной:
— Ишь, воняет ему тут! Это все твой самовар нарочный, припёр ерунду какую-то. Мне хлама в избе и без тебя хватает. Ничего у вас там на вашей этой звезде не умеют делать, руки отрубить за такое надобно, тьфу! Или что у вас тама, вместо рук. Тьфу, тьфу!
— Поплевалась злобно бабка, да принялась отчаянно мести, изо всех сил, вздымая тучи серой пыли к потолку.
Но тут Гришина физиономия, мельком оглядев стол, заорала так, что у старушки волосы стали дыбом — будто это она чего увидала и орёт. И застыла бабка Нюся: ни жива, ни мертва. Взгляд у Гриши сделался совершенно нечеловечий, звериный.
«Как пить дать — инопланетянин! Впрямь гуманоид… Подобрала на свою седую башку!» — в ужасе вздрогнула Нюся Петровна и засеменила бегом в сенцы, путаясь в юбке.
— Дура, дура малахольная! Дура старая, дура проклятая, — запричитал человечек, с дрожью кружа вокруг стола.
— Ты что с моим звездофоном сотворила! — стащив со стола пузатый тусклый «самовар» маленький беленький Гриша окунул свою физиономию в смрадный дым, сочившийся из закоптившегося нутра, и горько заплакал горячими, как кипяток, слезами:
— Как я теперь домой полечу-у-у!
И разрыдался маленький круглый Гриша, обняв свой почерневший звездофон, что был чуть меньше него самого и такой же круглый, как он сам.
— Ой, милок! Ой, как ж так вышло, горюшко-то какое, — зашепелявила перепуганная бабка, и голос ее скрипучий задрожал.
— Я почём знала… Вот тебе крест! — баба Нюся осенила себя крестом тощими пальцами, и очки ее съехали набок.
— Гляжу — самовар как самовар… Вот и надумала… Чайку сварганить!
И заплакала баба Нюся.
Небо за оконцем порозовело, и потускнело сонное солнышко.
— Да ты не тужи, Гришка, — утирая платком нос, запищала баба Нюся.
— В город съездим, пенсию мою получим… Хоть и нет почти ничего, да уж как-нибудь перебьемся. Костюм тебе прикупим, работенку найдем. Будешь ты, Гриша, хороший дворник: тебе-то и метлу вон длинную не надо, и наклоняться к совочку больно и не придётся, ты у нас маленькой, — забубнила бабка, но осеклась, будто пристыженная кем. И вышла Нюся Петровна в рощу, беспомощно махнув морщинистой рукой и кривя впалый белый рот.
Маленький Гриша так и остался сидеть на полу в обнимку со своим космическим прибором — прислушивался, стучал кулачком по медным стенкам — без толку, нет связи, ни сигнальчика, ни словечка. Шипит лишь что-то малость, как сломанный телефон. И ни писка не слышно. Только все дымит, дымит… Хоть и не горит.
С досады Гриша пнул короткой ножкой пузатый звездофон и убежал в поле, к рыжему закатному горизонту, где в увядающих солнечных лучах росли новые дома — белые-белые, необъятные, непонятные совсем.
Совсем почернела в ночи изба. Нюся Петровна зажгла свечку. Было слышно, как шелестят под сухими старушечьими пальцами военные письма сороковых от того, кто уже не вернется никогда, и как тихонечко хлюпает ее красный крючковатый нос. Нюся Петровна вспоминала, как нашла неделю тому назад под березой лохматого человечка, походившего на одуванчик и сжимавшего ручонками самовар-звездофон.
— Гришка!
— Хихикнула она, пританцовывая.
— На, зараза! Сам свой самовар чини…
Бабка, довольная как черт, кинула сапог в пыльный угол, что-то озорно крякнув. Стало ей от этого так хорошо, что в груди ее морщенной даже потеплело, как будто после горячего чайку, а в голове маленькой возникла вдруг, среди вороха разной чепухи, мысль о том, что, быть может, и сама баба Нюся не с этого мира вовсе?
«А даже пусть и землянка я, пусть. Мне звезд с неба хватать и даром не надо. Вернуть бы только жизнь лет на пятьдесят назад! Ах, молодость моя, куда ж ты сгинула, падла ты такая!».
Замечтавшись о красоте своей былой, бабка и думать забыла о брошенном в угол сапоге, а тот, между тем, прилетел прямо в лоб одному человечку. В углу заверещали:
— Ты чего, мать!
Вскрик этот был произведен мучнисто-белой заспанной физиономией. Тело, облаченное в замаранную, измятую рубашку лениво приподнялось и недоуменно заморгало круглыми глазёнками.
— Чай-то хошь? — показала на самовар баба Нюся, хищно улыбнулась и утерла нос рукавом.
— Не надо мне твоего чаю, пустого тем паче, — махнула пухлой ладошкой зевающая физиономия, но тут же умоляюще запищала:
— Напекла б ты хоть чего, а то неделю я уж не трескал. Мы хоть и с другой планеты, но жрать тоже любим, и не меньше вашего человеческого, может быть. А еще… воняет у тебя чего-то в доме, мать.
— И, тихонько и редко раздувая ноздри, физиономия снова занырнула в одеяло.
Замахнувшись метлой на погасшее в полумраке белое лицо, баба Нюся руки в бока вперила и обозлилась, брызжа слюной:
— Ишь, воняет ему тут! Это все твой самовар нарочный, припёр ерунду какую-то. Мне хлама в избе и без тебя хватает. Ничего у вас там на вашей этой звезде не умеют делать, руки отрубить за такое надобно, тьфу! Или что у вас тама, вместо рук. Тьфу, тьфу!
— Поплевалась злобно бабка, да принялась отчаянно мести, изо всех сил, вздымая тучи серой пыли к потолку.
Но тут Гришина физиономия, мельком оглядев стол, заорала так, что у старушки волосы стали дыбом — будто это она чего увидала и орёт. И застыла бабка Нюся: ни жива, ни мертва. Взгляд у Гриши сделался совершенно нечеловечий, звериный.
«Как пить дать — инопланетянин! Впрямь гуманоид… Подобрала на свою седую башку!» — в ужасе вздрогнула Нюся Петровна и засеменила бегом в сенцы, путаясь в юбке.
— Дура, дура малахольная! Дура старая, дура проклятая, — запричитал человечек, с дрожью кружа вокруг стола.
— Ты что с моим звездофоном сотворила! — стащив со стола пузатый тусклый «самовар» маленький беленький Гриша окунул свою физиономию в смрадный дым, сочившийся из закоптившегося нутра, и горько заплакал горячими, как кипяток, слезами:
— Как я теперь домой полечу-у-у!
И разрыдался маленький круглый Гриша, обняв свой почерневший звездофон, что был чуть меньше него самого и такой же круглый, как он сам.
— Ой, милок! Ой, как ж так вышло, горюшко-то какое, — зашепелявила перепуганная бабка, и голос ее скрипучий задрожал.
— Я почём знала… Вот тебе крест! — баба Нюся осенила себя крестом тощими пальцами, и очки ее съехали набок.
— Гляжу — самовар как самовар… Вот и надумала… Чайку сварганить!
И заплакала баба Нюся.
Небо за оконцем порозовело, и потускнело сонное солнышко.
— Да ты не тужи, Гришка, — утирая платком нос, запищала баба Нюся.
— В город съездим, пенсию мою получим… Хоть и нет почти ничего, да уж как-нибудь перебьемся. Костюм тебе прикупим, работенку найдем. Будешь ты, Гриша, хороший дворник: тебе-то и метлу вон длинную не надо, и наклоняться к совочку больно и не придётся, ты у нас маленькой, — забубнила бабка, но осеклась, будто пристыженная кем. И вышла Нюся Петровна в рощу, беспомощно махнув морщинистой рукой и кривя впалый белый рот.
Маленький Гриша так и остался сидеть на полу в обнимку со своим космическим прибором — прислушивался, стучал кулачком по медным стенкам — без толку, нет связи, ни сигнальчика, ни словечка. Шипит лишь что-то малость, как сломанный телефон. И ни писка не слышно. Только все дымит, дымит… Хоть и не горит.
С досады Гриша пнул короткой ножкой пузатый звездофон и убежал в поле, к рыжему закатному горизонту, где в увядающих солнечных лучах росли новые дома — белые-белые, необъятные, непонятные совсем.
Совсем почернела в ночи изба. Нюся Петровна зажгла свечку. Было слышно, как шелестят под сухими старушечьими пальцами военные письма сороковых от того, кто уже не вернется никогда, и как тихонечко хлюпает ее красный крючковатый нос. Нюся Петровна вспоминала, как нашла неделю тому назад под березой лохматого человечка, походившего на одуванчик и сжимавшего ручонками самовар-звездофон.
Страница 1 из 2
