Тихо и светло было тем вечером в избе — лишь печь потрескивала, будто сопя, да баба Нюся Петровна стенала, самовар раздувая черным сапогом. Правда, гарью несло так, что в соседнем дворе было бы слышно, только вот соседей у бабы Нюси не было ни единого; да она о том, к слову, и не горевала совсем. Одинокой была ее избенка в рощице.
Добавить в моё избранное
5 мин, 4 сек 2295
— Вот укроешь меня до первого летнего денька, бабуля, а я тебя за это с собой заберу, — бубнил беленький Гриша, уминая оладьи со сметаной и набирая коротенькими пальцами сахарные горстки из холщового мешка, с радостью посыпая новые оладьи, дышавшие жаром.
— Куда это — с собой? — спрашивала его баба Нюся, недоверчиво моргая мутными глазёнками.
— На звезду. Там ни старости, ни смерти, ни хворей нет. Будешь, мать, плясать да молодеть. А потом, как захочешь, сюда тебя и воротим. Да в любую точку Земли… И жизни тебе отмерят десять лет ровно. Но это лишь на разочек все — у нас, звездят, уговор такой. С Лунными Инстанциями… — назидательно показал указательным пальчиком на небо чумазый от стряпни Гриша и умильно погладил золотистый круглобокий звездофон.
— Как только позовут, так и махнем. Сюда прилетят, за нами.
Вспомнила все это Нюся Петровна и засмеялась, да так, будто ее кто изнутри щекочет, и пошла со звездофоном беседы вести. Так и смеялась до самой смерти. Правда, за год до того Нюся Петровна уехала жить в город: поведать народу о чудо-самоваре. Умерла баба Нюся в больнице от пневмонии. Последним, что ей помнилось, был самостоятельный полет звездофона: он выпорхнул в окно, заливисто хохоча. Расхохоталась и Нюся Петровна — и не стало ее, лопнула она от смеха и обернулась в ничто. Даже трупа не осталось, чтобы похоронить. А может, и не было никакой бабы Нюси: кто смог бы подтвердить, что, дескать, — да, жила тут такая?
Забрезжило утро, окутывая холодную еще после ночи землю, и чернела за белой этой пеленой изба Бабы Нюси, словно сказочное виденье.
А где-то высоко-высоко, в холодном синем космосе, опустела маленькая серебристая звезда. Там не было ничего, кроме белого сияния, в котором то и дело раздавался чей-то тонкий, словно заливистый хрустальный звон, голосок:
— Земля! Земля, как слышно? Приём, приём!
— Куда это — с собой? — спрашивала его баба Нюся, недоверчиво моргая мутными глазёнками.
— На звезду. Там ни старости, ни смерти, ни хворей нет. Будешь, мать, плясать да молодеть. А потом, как захочешь, сюда тебя и воротим. Да в любую точку Земли… И жизни тебе отмерят десять лет ровно. Но это лишь на разочек все — у нас, звездят, уговор такой. С Лунными Инстанциями… — назидательно показал указательным пальчиком на небо чумазый от стряпни Гриша и умильно погладил золотистый круглобокий звездофон.
— Как только позовут, так и махнем. Сюда прилетят, за нами.
Вспомнила все это Нюся Петровна и засмеялась, да так, будто ее кто изнутри щекочет, и пошла со звездофоном беседы вести. Так и смеялась до самой смерти. Правда, за год до того Нюся Петровна уехала жить в город: поведать народу о чудо-самоваре. Умерла баба Нюся в больнице от пневмонии. Последним, что ей помнилось, был самостоятельный полет звездофона: он выпорхнул в окно, заливисто хохоча. Расхохоталась и Нюся Петровна — и не стало ее, лопнула она от смеха и обернулась в ничто. Даже трупа не осталось, чтобы похоронить. А может, и не было никакой бабы Нюси: кто смог бы подтвердить, что, дескать, — да, жила тут такая?
Забрезжило утро, окутывая холодную еще после ночи землю, и чернела за белой этой пеленой изба Бабы Нюси, словно сказочное виденье.
А где-то высоко-высоко, в холодном синем космосе, опустела маленькая серебристая звезда. Там не было ничего, кроме белого сияния, в котором то и дело раздавался чей-то тонкий, словно заливистый хрустальный звон, голосок:
— Земля! Земля, как слышно? Приём, приём!
Страница 2 из 2
