Зеркало ночи

От воды поднялся туман, и на какой-то миг Бьянке почудилось, что замок стоит, как прежде: высокие башни вонзаются в небо, в окнах горят закатные сполохи. Но дунул ветер, и стены бесследно развеялись, оставив только тень на воде. Девушка замечталась о том, как все было раньше: подъезжающие к воротам экипажи, красавицы в пышных платьях, окруженные блестящими кавалерами и пажами, музыка, пир, танцы. Быть может, кто-то из дам взял бы ее в служанки, и она смогла бы взглянуть на это великолепие хоть глазком. Бьянка не обольщалась на свой счет: что в домотканой юбке и кофте, что в золоченом наряде княжны она не произвела бы фурора, даже Ганс был слишком хорош для нее. Девушка украдкой взглянула на жениха: четкий профиль, брови вразлет, потертый, но ладно сидящий на фигуре кафтан, залихватски заломленный картуз и высокие скрипучие сапоги, которыми Ганс страшно гордился. Первый парень на деревне, и что он только в ней нашел? Ему бы гулять с красавицей Марой, а не с ней. Рядом с шумным, суетливым до назойливости Гансом Бьянка казалась себе серой мышью и никак не могла поверить своему счастью: видный, заносчивый с прочими парень угождает ей, как может, и смотрит, будто на принцессу из сказки. А по нему половина деревни сохнет! И не сказать, чтоб притворялся: Ганс парень прямой, открытый, что на уме, то на языке и на деле. Два дня как сватов заслал… Может, и правда — любовь?

Сразу ответа она не дала, выпросила неделю на раздумья. Отец не торопил: не хотел неволить, хотя сам был рад-радешенек, что у молодых сладилось. А Бьянка не знала, что и думать: Ганс был ей люб, но что-то останавливало от того, чтобы сказать «да» и броситься в объятья жениха.

Над озером снова пронесся шквал, гоня крупную рябь. Деревья застонали, качнули ветвями, серебряная от тумана вода ударила о высокий берег — и в ее шелесте Бьянке послышалась музыка. Легкая, едва слышимая. Будто где-то в горах поет одинокая флейта, и ветер доносит обрывки мелодии.

— Что это? — удивленно спросила Бьянка.

— Ганс, слышал?

Жених поперхнулся словом — все это время он говорил, не умолкая. Потешно покрутил головой, вслушиваясь, но момент был упущен — или, в самом деле, и не было там ничего?

— Нет, — обескуражено выдохнул он.

— Почудилось?

Зябко повел плечами. Глянул — искоса, с ехидцей. Блажит суженая!

— И верно, почудилось, — легко согласилась девушка.

— Не бери в голову.

Ветер утих, будто собираясь с силами. Новый порыв — и флейта заиграла снова, еще громче и слаще прежнего. Развалины манили взгляд.

— Погуляем по берегу? — робко предложила Бьянка, заранее зная, что жених ей откажет.

Ганс, конечно, поворчал для порядка, что уже вечереет, какие еще прогулки. Но умоляющие глаза невесты и не думающее садиться солнце убедили его в том, что можно и уступить. Авось, перепачкает подол в тине или подвернет ногу, будет ей впредь наука! Сваты ждут, споры сейчас затевать не с руки… пусть упрямица видит, как он ее любит!

— А то, — кивнул, не особо пытаясь скрыть равнодушие.

— Погуляем. Погодка что надо, и до ночи еще далеко.

Дурной славы за озером не водилось, каждая тропинка в округе была не раз и не два исхожена: вечерами Ганс миловался здесь с Аникой, чтобы не попасться на глаза Бьянке или ее папаше. Лес как лес, развалины — груда горелого камня, схорониться удобно, и народ без дела не ходит. В сказки Ганс не верил, за все лето не встретил никого опаснее комара — и потому был спокоен, разве что невзначай тронул прилаженный к поясу нож. Места глухие, мало ли, из чащи кто выскочит. Лезвие в ладонь, серебряная чеканка по стали — не поздоровится ни человеку, ни зверю, а нечисть и сама за версту обойдет. Нож он сменял на ярмарке у пропойцы, всюду носил с собой, но пока так и не подгадал случая пустить в ход, кроме как порезать хлеб или сало. Вот бы и впредь так было!

Вечерами в лесу тихо. Крикнет шальная птица, хрустнет под ногой ветка. Громадные вековые дубы, ивы на берегу… Вдоль озера вьется тропинка, по которой ходят охотники и грибники, а мальчишки бегают взапуски с самодельными садками и удочками: лучше всего клюет у развалин, кто не поленится — всегда вернется с уловом. Ганс сам перетаскал оттуда целую прорву окуней, а однажды даже подсек щуку: зубастая гадина щелкнула пастью у самых глаз и сорвалась, едва не утянув за собой крючок и незадачливого рыбака. От воспоминаний стало сладко, захотелось, как встарь, посидеть на берегу с удилом, пусть даже и с Бьянкой под боком. Ганс обернулся к невесте, чтобы позвать ее порыбачить, и оторопел: петляющая между стволами тропинка была пуста, Бьянки и след простыл.

— Бьянка! — позвал он подругу, думая, что та в шутку решила спрятаться.

— Выходи, хватит уже играть!

Эхо повторило его слова — глухо, бесплотно, равнодушно, ему не было дела ни до девушки, ни до ее спутника. Хребет ожгло холодом, но парень едва это заметил: он все ждал, что вот-вот раздастся смех, и на тропу скользнет знакомая фигура. Но из зарослей ему никто не ответил, и тогда Ганс испугался по-настоящему.