Зевака

Прибежала. Запричитала как! Ревёт в три ручья, а полешки с меня скидывает… Кое-как я с её помощью поднялся, да побрели мы домой. Я босиком. Лорхен, как ни старалась, обувки моей не нашла. Далёко, видать, отлетели калоши-то.

При свете обнаружилось, что приложился я знатно — вся голова в кровище.

— Экий я, Лорхен, дурак! Не послушался тебя, пошёл.

— Дурак, дурак! — сердится, значит. Но вижу, что рада-радёшенька. Тряпочкой меня обтирает и приговаривает:

— Будешь знать? Будешь знать?

— Буду, цветочек мой, буду.

Ни в какую не разрешает самому ноги вымыть. Но лишь взглянула на них — обмерла вся.

— Миленький, да у тебя же и ножки в крови?

— Как так? И вправду так! Я сперва-то и не заприметил того. Надо же, исцарапался! Ну всё, теперь я умненьким буду.

Улыбнулся ей — и она в ответ, да только грустно как-то. Сильно я её напугал. Волнений больше было, чем крови — скоро я оклемался.

Спали мы в обнимку, и в ту ночь она особенно тесно ко мне прижималась.

На следующее утро я сходил к сараю, прибрался, дров домой натаскал. Калоши так и не сыскались. До сих пор гадаю, куда они подеваться могли.

Погода ещё лучше стала, да вот Лорхен загрустила. Она ведь за эти месяцы загорела, от бледности своей избавилась. А тут — сидит день-деньской в нашей комнатке, сама с собой играет.

— Голубушка, да что же с тобой такое? Ушко у тебя болит? Сердечко? Горлышко?

На всё только головкой мотает:

— Не болит у меня ничего. Грустно немножко, и всё. Ты не волнуйся.

— Да как же мне не волноваться? Лето в разгаре — гулять бы да гулять… Что ж ты хандришь так? Точно не хвораешь?

— Болела бы, так сказала бы.

— Ну а что же, и Белянчик к тебе не придёт? Если уж я тебя развеселить не могу, пусть он постарается.

— Да нет же его, миленький.

— Так пусть будет, коли тебе плохо!

— Нет его, нет его… — и слёзки потекли.

Обнял её, приголубил.

— Оправишься, оправишься. Где-то война идёт, люди друг друга убивают. Там холодно, небо всё в тучках. Худо людям приходится. Господин барон, наверно, тоскует по здешним местам. Посмотри вот только, какая синева! Птички как поют красиво, слышишь? Боженька столько хорошего создал, а ты — самая хорошая. И этот край таков, что никакого зла здесь быть не может. Потому-то тебе здесь и самое место.

Она, дурочка, от этих моих слов горше прежнего заплакала. Я только крепче её обнял.

— Да пройдёт, пройдёт…

Бывает в августе особая ночь. Она всегда одна в году, это я наверное знаю. Луна тогда нежно-белая — детская щёчка, да и только! Темнота густая, но видно всё не хуже, чем под солнцем. А дышится легко и приятно.

Впервые увидел я такую ночь ещё мальчишкой. А потом каждый год ждал её. Ничто меня не могло удержать взаперти, когда она приходила. Сидел где-нибудь один, на луну глядел до утра…

Вот в такую-то ночь и потерял я свою Лорхен.

Днём пришлось поработать, и я притомился. Лорхен спать уложил, сам на кровать рухнул и уснул. И забыл совсем, что стоит август.

Очнулся оттого, что поцеловала меня Лорхен в щёку.

— Прощай, миленький, — шепчет. Пока я спросонок пытался сообразить, что это значит, взяла она фонарь и ушла.

Как очухался, так мигом вскочил с кровати. Бегом за ней. Вижу, огонёк за угол усадьбы поворачивает — туда, где дверь.

Я бы Лорхен в два счёта нагнал — разве убежишь далеко на таких маленьких ножках? Да вот луну тучка закрыла, а фонарь я второпях не подумал захватить… Несусь сломя голову — но что ни кочка, падаю… Подымаюсь, дальше бегу. И чувствую почему-то, что грешно в такую ночь бегать, в такую святую тишь…

Добежал кое-как до крылечка. Дверь распахнута, ключи на полу валяются. Я туда. Внутри, в потёмках, дорогу разбирать ещё тяжелее. Слышу, как топочет где-то Лорхен по полу, по звуку и иду.

Добрался, наконец, до обеденной залы. Луна вышла — всё будто молоком залила. Успел я увидеть, как метнулась впереди Лорхен в сторону, на лестницу.

— Лорхен! — ору что есть мочи. Мчусь, как сумасшедший…

Взбежал наверх, встал. Куда дальше — не знаю. Голосок её раздался. Вслушался — справа доносится. В детской она, вот как!

Совсем запыхался. Еле ноги волочу.

— Ах ты, шалунья, умотала меня вконец?

А она лопочет что-то своё, но не отзывается.

Вот уже и она, детская. Но не успел я зайти, как Лорхен оттуда пулей вылетела — и давай по коридору. Тут уж я разозлился.

— Да что с тобой, Лорхен? Не умаялась ты от этой беготни?

А она СМЕЁТСЯ! Добежала до угла и остановилась. Ручонкой мне машет: иди, мол, сюда.

— Постой! Да подожди же меня! — кричу, а сам боюсь: неужто у ней горячка случилась? Ближе подобрался — и испугался, что горячка-то у меня самого: почудилось мне, что платье её жёлтым стало. А ведь было беленьким. Но думается мне, это всё луна шалила.

Только я подступил — а она опять бежать! Встала у лестницы и ждёт меня.

— Лорхен, дурная это забава! А ну-ка прекрати!

Какой там! По всему зданию меня водила таким манером, без всякой жалости… Я уже и задыхаться начал, но всё за ней, за ней…