Фандом: Гарри Поттер. Если б Грейнджер знала, чем для нее обернутся ближайшие дни, она бы точно не отправилась на задание в одиночку.
139 мин, 40 сек 13423
Что это?!
Грейнджер впивается зубами в нижнюю губу. И как жестко!
— Не сме… — взбунтовавшаяся Гермиона отталкивает Драко. — Не смей цело…! — снова его грубые и требовательные губы. — Я же сказала: не смей, мерзавец!
— Что?! Ты же хотела меня, Жаба! Разве нет? Так давай без тупых церемоний. Может, для тебя я и трус, но, знаешь, мне не слабо трахнуть тебя. Просто грязно отыметь, даже не целуя, Грейнджер! А тебе не слабо у меня отсо…?
Он не договаривает: точный мощный удар по щеке — оплеуха — заставляет заткнуться раньше времени. Не позволяет даже дышать, со звоном врезаясь в мозг, отпечатываясь не только на коже — в извилинах.
«Получи и радуйся, Малфой! Потому что ты сам этого хотел. Хотел, чтобы она вышла из себя от твоих слов. Оскорбилась. Теперь главное — не показать, что тебе больно физически. Так… комариный укус.»
Рассмеяться. Рассмейся, на хрен!
Получается«…»
— Я ненавижу тебя! — кричит в лицо Гермиона. — Ненавижу больше, чем могу вытерпеть. Больше, чем могу вынести!
Она горит от яростного праведного гнева и негодования. А губы такие алые… такие бесстыдно зовущие. Драко тут же вспоминает прикосновение этих губ. Легкое. Особое. Особое, потому что непристойно вкусное. Алчные мысли кружат, отказываясь покинуть опьяненную желанием голову. Кружат будто рой пчел, убийственно жаля всё, что попадается на пути. Чертовы мысли! Они хватаются за другие — совращающие — мертвой хваткой, подчиняя всё тело инстинкту. Подчиняя испорченной человеческой природе.
Сопротивляйся, Малфой!
— Да неужели?! — он усмехается. — Как соблазнительно… Знаешь, Грейнджер, сам себя я ненавижу почти постоянно. Ненависть сильна, правда? Она сжигает тебя изнутри, но вкус ее так сладок. Это похоже на вкус власти.
— Расплата за власть — это одиночество, Малфой. Никому не нужное одиночество!
«Одиночество»…
— Как и за славу, да? — Драко кажется, его слова заставляют Гермиону вздрогнуть. — «В яблочко»…
— Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе. Подумай об этом…
— Вот так скажешь правду человеку, и уже не знаешь, что с этим делать, не так ли?
Малфой сам не замечает, как его тон становится ровным, будто желая успокоить:
— Ругались. Нападали. Не ценили. Кляли и ненавидели. Но были… Не бойся презирающих тебя, Грейнджер. В худшем случае они могут убить, но это вполне предсказуемо. Бойся равнодушных, потому что именно с их молчаливого согласия совершаются страшные вещи.
Драко смотрит, как беззвучно двигаются ее губы, чувствует, что хочет этот ненавистно прекрасный рот… но отступает. Капитулирует. Однако не сводит глаз с ее лица:
— Я ухожу.
В ответ — тишина. И почти сразу — необъяснимая, безбожно давящая на обнаженную грудь, тяжесть. «Какого? Для Грейнджер это как ведро холодной воды. Наверное»…
Трудно говорить такое, когда дыхание и эрекция выдают тебя с головой.
«А Жаба оказалась красавицей. Чудовищно красивой, когда сопротивляется. Борется, но все равно позволяет читать свои мысли безо всякой легилименции!»
— Смотри мне в лицо, Грейнджер! Подними свои чертовы бесстыжие глаза от моего члена.
Пару секунд никакой реакции.
Просто смотрит.
Просто… хочет.
— Иди. Я тебя не держу, — Гермиона говорит это гордо. Холодно. Как будто она не горит. Словно ничего не чувствует. О господи, будто снова не «поедает» возбужденный член своими голодными глазами.
Драко отворачивается, но этот взгляд уже отпечатался в мозгу, словно клеймо. Обжигая и причиняя удовольствие.
«Что ты делаешь? Что?! Она хочет тебя. Не меньше, чем ты eё. Хочет — но не даст. Не даст… После оскорблений — определенно. Идиот!»
Признай, стоило тебе только заметить этот искушающий взгляд, и ты был готов наброситься на нее. Засадить так пронзительно и глубоко, чтобы она вскрикнула. И всё почему? Потому что она смотрит на тебя так. Малфой, ты — трус! Ты слишком много боишься. Ненавидишь это, но боишься. Ты хочешь ее, так сделай что-нибудь!
Его голос спотыкается, пытаясь по-своему извиниться:
— Знаешь, Грейнджер, мы все совершаем ошибки, но именно это делает нас… — горло будто сводит от того, что Драко заставляет себя сказать.
— Людьми, — тихо заканчивает за него Гермиона.
Она чувствует, что значат его слова. И это лечит раненое сердце.
Они смотрят друг на друга с ненавистью. Слишком многообещающе. Слишком безумно. Слишком…
… громко?
— Нет, на хрен всё! — сдавленно шепчет Малфой. На изломе. На волне непреодолимого соблазна.
Катись это гребаное всё к аваде и ее матери!
Его пороки крушат безволие и запреты.
И это становится приговором.
Драко бросается к Гермионе, дергает на себя за запястье так резко, что тела по инерции сталкиваются сильнее, чем хотелось бы. Он целует ее, встречаясь с полуоткрытым ртом, с горячим дыханием. Без ощущения реальности. Малфой ждет: сейчас ему врежут по яйцам.
Секунда, две, три… И ничего.
Охренительное ничего.
Охренительное, потому что губы Гермионы вдруг движутся в ответ. И словно бездна разверзлась. Кажется, что тоска и чужая воля пронзает мозг, заставляя ноги слабеть.
Грейнджер впивается зубами в нижнюю губу. И как жестко!
— Не сме… — взбунтовавшаяся Гермиона отталкивает Драко. — Не смей цело…! — снова его грубые и требовательные губы. — Я же сказала: не смей, мерзавец!
— Что?! Ты же хотела меня, Жаба! Разве нет? Так давай без тупых церемоний. Может, для тебя я и трус, но, знаешь, мне не слабо трахнуть тебя. Просто грязно отыметь, даже не целуя, Грейнджер! А тебе не слабо у меня отсо…?
Он не договаривает: точный мощный удар по щеке — оплеуха — заставляет заткнуться раньше времени. Не позволяет даже дышать, со звоном врезаясь в мозг, отпечатываясь не только на коже — в извилинах.
«Получи и радуйся, Малфой! Потому что ты сам этого хотел. Хотел, чтобы она вышла из себя от твоих слов. Оскорбилась. Теперь главное — не показать, что тебе больно физически. Так… комариный укус.»
Рассмеяться. Рассмейся, на хрен!
Получается«…»
— Я ненавижу тебя! — кричит в лицо Гермиона. — Ненавижу больше, чем могу вытерпеть. Больше, чем могу вынести!
Она горит от яростного праведного гнева и негодования. А губы такие алые… такие бесстыдно зовущие. Драко тут же вспоминает прикосновение этих губ. Легкое. Особое. Особое, потому что непристойно вкусное. Алчные мысли кружат, отказываясь покинуть опьяненную желанием голову. Кружат будто рой пчел, убийственно жаля всё, что попадается на пути. Чертовы мысли! Они хватаются за другие — совращающие — мертвой хваткой, подчиняя всё тело инстинкту. Подчиняя испорченной человеческой природе.
Сопротивляйся, Малфой!
— Да неужели?! — он усмехается. — Как соблазнительно… Знаешь, Грейнджер, сам себя я ненавижу почти постоянно. Ненависть сильна, правда? Она сжигает тебя изнутри, но вкус ее так сладок. Это похоже на вкус власти.
— Расплата за власть — это одиночество, Малфой. Никому не нужное одиночество!
«Одиночество»…
— Как и за славу, да? — Драко кажется, его слова заставляют Гермиону вздрогнуть. — «В яблочко»…
— Когда мы не знаем, кого нам ненавидеть, в нас появляется ненависть к себе. Подумай об этом…
— Вот так скажешь правду человеку, и уже не знаешь, что с этим делать, не так ли?
Малфой сам не замечает, как его тон становится ровным, будто желая успокоить:
— Ругались. Нападали. Не ценили. Кляли и ненавидели. Но были… Не бойся презирающих тебя, Грейнджер. В худшем случае они могут убить, но это вполне предсказуемо. Бойся равнодушных, потому что именно с их молчаливого согласия совершаются страшные вещи.
Драко смотрит, как беззвучно двигаются ее губы, чувствует, что хочет этот ненавистно прекрасный рот… но отступает. Капитулирует. Однако не сводит глаз с ее лица:
— Я ухожу.
В ответ — тишина. И почти сразу — необъяснимая, безбожно давящая на обнаженную грудь, тяжесть. «Какого? Для Грейнджер это как ведро холодной воды. Наверное»…
Трудно говорить такое, когда дыхание и эрекция выдают тебя с головой.
«А Жаба оказалась красавицей. Чудовищно красивой, когда сопротивляется. Борется, но все равно позволяет читать свои мысли безо всякой легилименции!»
— Смотри мне в лицо, Грейнджер! Подними свои чертовы бесстыжие глаза от моего члена.
Пару секунд никакой реакции.
Просто смотрит.
Просто… хочет.
— Иди. Я тебя не держу, — Гермиона говорит это гордо. Холодно. Как будто она не горит. Словно ничего не чувствует. О господи, будто снова не «поедает» возбужденный член своими голодными глазами.
Драко отворачивается, но этот взгляд уже отпечатался в мозгу, словно клеймо. Обжигая и причиняя удовольствие.
«Что ты делаешь? Что?! Она хочет тебя. Не меньше, чем ты eё. Хочет — но не даст. Не даст… После оскорблений — определенно. Идиот!»
Признай, стоило тебе только заметить этот искушающий взгляд, и ты был готов наброситься на нее. Засадить так пронзительно и глубоко, чтобы она вскрикнула. И всё почему? Потому что она смотрит на тебя так. Малфой, ты — трус! Ты слишком много боишься. Ненавидишь это, но боишься. Ты хочешь ее, так сделай что-нибудь!
Его голос спотыкается, пытаясь по-своему извиниться:
— Знаешь, Грейнджер, мы все совершаем ошибки, но именно это делает нас… — горло будто сводит от того, что Драко заставляет себя сказать.
— Людьми, — тихо заканчивает за него Гермиона.
Она чувствует, что значат его слова. И это лечит раненое сердце.
Они смотрят друг на друга с ненавистью. Слишком многообещающе. Слишком безумно. Слишком…
… громко?
— Нет, на хрен всё! — сдавленно шепчет Малфой. На изломе. На волне непреодолимого соблазна.
Катись это гребаное всё к аваде и ее матери!
Его пороки крушат безволие и запреты.
И это становится приговором.
Драко бросается к Гермионе, дергает на себя за запястье так резко, что тела по инерции сталкиваются сильнее, чем хотелось бы. Он целует ее, встречаясь с полуоткрытым ртом, с горячим дыханием. Без ощущения реальности. Малфой ждет: сейчас ему врежут по яйцам.
Секунда, две, три… И ничего.
Охренительное ничего.
Охренительное, потому что губы Гермионы вдруг движутся в ответ. И словно бездна разверзлась. Кажется, что тоска и чужая воля пронзает мозг, заставляя ноги слабеть.
Страница 33 из 39
