Жалость

Захотелось плакать. Горько-горько. Навзрыд. Как умела когда-то вечность назад.

— Все не так, как может тебе казаться.

Голос. Женский. Красивый, нежный, журчит, переливается.

Кто это?

— Открой глаза и увидишь.

Удивление. Она меня слышит?

Смеется. Совсем не обидно.

А потом начинает петь:

Ластится котенком шелковая Тьма, Крылья расправляя, скрывает небеса.

Льнет к рукам, игривая, манит за собой, Выстилает пеплом долгий путь домой.

Колыбельная… странная. Что-то зацепило в ней… Путь домой? Где теперь мой дом… — Он здесь, Хиндарис.

Я открыла глаза. Осторожно. Опасливо.

Изображение постоянно расплывалось, менялось — то темнело, то светлело. Проморгалась, поняла, что это сверху на меня что-то падает. Похоже на листья. Только почему-то голубого и багряного цвета. Уверена, что таких не бывает.

Попробовала найти дно. Оказывается я у самого берега. Села, подняла руку — с нее стекала черная-черная вода. Она даже не блестела.

Стала оглядываться и увидела совсем рядом ее. Застыла. Такого не может быть… В груди что-то заболело. По щекам, наконец, потекли слезы.

Мама… Она провела ладонями по моим щекам, смахнула пальцами слезы и улыбнулась.

Я рванулась к ней, вцепилась пальцами в платье, прижалась лицом к ее животу и затряслась в беззвучных рыданиях.

Мама… Засмеялась, крепко обняла.

— Не надо плакать, Хиндарис. Все хорошо.

Успокаиваюсь, согреваюсь. Разомлела от прикосновений ее рук. Расслабилась.

— Спи, дочь. Скоро закончится.

Закончится? Хорошо.

Хорошо — такое вкусное слово. Мягкое.

Я покорно закрываю глаза, чувствуя — с ней не спорят. Когда она того не хочет.

Ластится котенком шелковая Тьма… Теплая вода держала меня на поверхности, ласкала кожу, щекотала.

Плеск волн из убаюкивающего резко стал напряженным. Взволнованным. Обеспокоенным.

Что-то менялось вокруг меня. Что-то менялось во мне.

Веки не открываются. Тело стало тяжелым.

Утраченные, потерянные, почти забытые обрывки чего-то моего возвращались. Кружились, едва ощутимо касаясь.

В плеске волн послышался шепот-зов. Неразборчивый, знакомый… Райс?

Но как же… Что-то вонзается в спину, проходит насквозь и тянет вниз. В тщетной, глупой попытке взмахиваю руками — уцепить не за что. Я под водой.

Вспыхивает страх. Запоздалый.

Приходит боль. Ожидаемая.

В груди что-то рвется.

Пустота… наполняется обрывками-клочками. Что-то в них новое, незнакомое вместе с прежним сливается, сшивается, склеивается. Соединяется. Крепко-накрепко. Что-то вытесняет.

Время-вечность стремится попасть назад. Струится под кожей… горячее.

Бьется что-то в груди.

Выныриваю. Нет — уже проваливаюсь, падаю. Задыхаюсь… Задыхаюсь?

Я… «Дыши уже, нежить Хантара!» Дышать?

Вдох обжигает горло. Кашляю. Сжимаюсь, обхватываю себя руками, сворачиваюсь клубком.

Больно… Все болит. Во рту противно, горько.

Боль стихает. Не уходит. Где-то затаивается, ожидая удобного момента.

Тукает в висках, льется из глаз, срывается стоном с губ время-вечность.

Дрожу. Холодно.

— Я привел тебя к новой жизни.

Голос. Знакомый. Горная река… падающие камни… Райс.

Ты убил меня.

— Можешь не благодарить.

Насмешка. Усталая.

Нелегко вытаскивать людей из Предела. Никогда о таком не слышала.

Сильный. Опасный. Вытащил. Зачем?

Пальцы касаются висков. Накатывает слабость, вялость, сонливость… Проваливаюсь… Успеваю услышать:

— О цене за жизнь и благодарностях поговорим потом.

Рука на горле, та, что больше семестра назад вонзила мне в сердце нож, нежно гладит. В груди зарождается нечто подобное урчанию. Совсем нехарактерные для человека звуки.

— Райс?

— Да?

Я поворачиваюсь и прижимаюсь щекой к его груди. Рука переместилась с горла и стала гладить меня по коротким трехцветным волосам.

— Зачем ты вытащил меня?

Молчит так долго, что я уже начинаю проваливаться в то место, где тело омывают черные воды, а в темных небесах кружатся голубые и багряные листья. Где есть маленький островок и… Сознание разделилось, но не запуталось.

Чувствую воду и чувствую как Райс поднимается с кресла вместе со мной на руках и аккуратно укладывает меня на кровать. Сил открыть глаза и посмотреть на него уже нет — я уже плыву.

— Можешь считать, что я сделал это из жалости.

В голосе явственно слышу привычные насмешливые нотки. Как будто вода с огромной высоты падает на камни, разбиваясь на острые капли-осколки.

Райс уходит, напоследок проведя пальцами по моей щеке, и запирает дверь на ключ.

Я открываю глаза и поднимаю вверх руку — черная вода струится по коже, а на ладонь с темных небес опускается прозрачный голубой лист, чтобы уже через секунду исчезнуть без следа.

— Знаешь, Хиндарис, один человек сказал когда-то, что жалость — это имитация любви.

Я закрыла глаза и на какое-то время задумалась.

— А тебе было меня жалко?

Ирнат звонко рассмеялась.

— Все-все, признаю! Ты меня поймала. Выходи из воды, чай уже заварился.

— Еще пару минут.

Она снова смеется, гремит чашками, напевает колыбельную. Я наслаждаюсь ее голосом, шелестом волн и ощущением жизни в каждой клеточке тела.