Жатва

— Коль суждено мне жить в огне, даруй же меч, мой Боже, мне, а коль настигнет смерть меня, спаси хоть меч мой от огня… И, еще не произнеся последнего слова, я уже была убеждена в том, что он услышал меня и внял моей молитве: вся боль и весь страх исчезли в одно мгновение, и я почувствовала себя так далеко и от пожара, и от крови, и даже от смерти, как будто Сатана схватил меня и поднял на своих крыльях вверх, высоко над тем проклятым полем… «Листок четвертый… 13 сентября 2000 года…» Да, это был тот проклятый день, когда я впервые попыталась понять, что произошло… когда я впервые осмелилась осознать, что все, что мы создавали вместе, рухнуло и сгорело на ржаном поле прошлой ночью, и что я осталась одна, СОВЕРШЕННО ОДНА… последняя из семи братьев и сестер… это была правда, мучительная, невыносимая и чистая правда. Ни Господь, ни Сатана никогда не смогут даже представить, как сильна и как бесполезна была в тот день моя ненависть ко всему, что я видела и слышала… да, мне пришлось вернуться обратно, в мою семью, в мой дом… или, лучше сказать, в ИХ семью, в ИХ дом, потому что я, как и Виктор, не хочу больше называть ИХ своими родителями: мой отец — Солнце, моя мать — Смерть, а ОНИ мне никто… я не знаю их. Но я тщетно пыталась хотя бы немного успокоиться: не было и не могло быть для меня ничего более отвратительнее этого возвращения туда, откуда я уже почти смогла убежать… да, это в тот проклятый день я снова увидела ИХ… этого мерзкого двуличного человека, прожившего сорок лет в беспрерывной гонке за какой-то пустой, фальшивой славой… эту безобразную глупую женщину, нелепо пытающуюся убедить кого-то в своей красоте и никогда в своей жизни не говорившей правду… и этого так называемого «плода их большой любви», «гордости всей семьи Трагару», этого грязного выродка, который каждое воскресенье дарит матери букет полевых цветов, а сам за ее же спиной высмеивает и истязает свою сестру за то, что она не хочет быть такой, как он, за то, что ей противен и этот дом, и эти люди, и, в особенности, он сам, обманщик и трус, который носит розовую одежду и красит ногти и губы… в тот день он долго насмехался надо мной, долго пытался вывести меня из себя и заставить рассказать ему все, что я сама знаю о нашем уничтоженном братстве… он делал это не для того, чтобы кому-то помочь: он делал это для того, чтобы успокоить себя самого, убедиться в том, что его жалкой, ничего не стоящей жизни не угрожает опасность… и несмотря на все его отвратительные насмехательства и оскорбления, я молчала, как немая, потому что знала: мое молчание для него — все равно что подтверждение смерти, которая скоро придет за ним. Он был взбешен, напуган и расстроен едва ли не до слез, и тогда ему на помощь подоспели ОНИ: отец, который с детства зверски избивал меня за малейший проступок, отчего на моем теле до последней секунды будут оставаться следы от ран, и мать, которая каждый день говорила мне, что никогда меня не хотела и что ее решение отказаться от аборта было самой страшной ошибкой в ее жизни… они долго твердили мне это снова, долго мучали меня, истязали и били, пытаясь выпытать у меня правду, но я не проронила ни слова, и они, изведя самих себя, ДОЛЖНЫ были уйти ни с чем восвояси и УШЛИ… это был первый раз, когда я одержала свою маленькую победу над ними всеми одновременно, и я поняла, что грядут перемены: не все могло быть уничтожено огнем, и то, что сохранилось, не исчезло бесследно, оно перешло ко мне от моего мужа и смешалось с моей кровью… кровь… я как будто вижу собственными глазами тот обряд на крови, который мы прошли всего несколько часов назад, ночью, во время нашего обручения… и как будто слышу голос Виктора, вновь звучащий словно из сердца и повторяющий мне одни и те же слова: