Ух, ну и погода нынче! Ух! Тоэдо Сабуро поплотнее закрыл за собой двери, стряхнул снег со шляпы. Огляделся.
13 мин, 6 сек 17616
Я — Окини, ваша жена. Ведь вы просили отца отдать меня вам, и вот… Но я просил О-Юми… Во взгляде девушки мелькнул испуг.
Господин, я единственная дочь… Какое-то время Сабуро смотрел на девушку непонимающе. Потом закрыл глаза и со стоном упал на ложе.
Что с вами, господин? Что… Обманула! — провыл — простонал Сабуро.
— Обманула!
Кто обманула? В чем?
Но Сабуро не слышал вопросов. Все пропало! Он больше ее не увидит… обманула.
Постепенно отчаянье сменилось злостью, а потом — обидой. Ладно. Она обманула самурая Тоэдо. Никто не смеет. И он ей это докажет.
Сабуро взглянул на девушку.
Так ты — моя жена?
Да, господин. Мой отец отдал меня вам… Тогда иди сюда… Что сказать? Она была молода. Теплая, наверно, нежная. Она что-то лепетала, вздыхала.
А на дворе начиналась метель.
И когда Сабуро странным, судорожным движением притянул Окини к себе, с резким хлопком дверь распахнулась.
За ней, окруженная снежным вихрем, стояла О-Юки. Она взглянула на Сабуро — и у того зашлось сердце. Взглянула на Окини — и та пронзительно завизжала, в панике отползла к дальней стене.
О-Юки ступила в комнату, протянула руки к девушке. Коснулась ее лица, и Окини замолчала. Замерла, соскользнула по стене и осталась неподвижно лежать — в странной, нелепой позе, как сломанный манекен.
О-Юки обернулась к Сабуро.
Ты обещал любить меня вечно. Похорони эту свою куклу, и возвращайся ко мне.
Сказала так — и исчезла.
Накамуро-сан сказал:
Юки-Онна ревнует.
Они стояли на сельском кладбище, и вдвоем хоронили бедную Окини.
Что?
Юки-Онна. Посмотри — вот могилы ее женихов, — старец показал рукой в сторону, — вон их сколько. Каждую зиму снежная госпожа ищет себе мужа. И не может найти.
Этой зимой Юки полюбила тебя.
Она прекрасна… Да.
Я поклялся любить ее вечно… Да.
Старик повернулся и побрел прочь.
Накамуро-Сан! Прошу вас, сообщите моему дандзё… Напишите ему, что я выполнил его приказ. Разобрался во всем.
Старик кивнул и уже больше не оборачивался.
Похоронил нелюбимую, И не знаю, что делать - Плакать или смеяться.
Таким было последнее трехстишие Сабуро. Прикрепив листок со стихотворением к ветке орешника возле могилы жены, он обернулся к ледяному ветру, что поднимался в горах. Улыбнулся, протянул руки:
Что ж, О-Юми, теперь я твой.
Господин, я единственная дочь… Какое-то время Сабуро смотрел на девушку непонимающе. Потом закрыл глаза и со стоном упал на ложе.
Что с вами, господин? Что… Обманула! — провыл — простонал Сабуро.
— Обманула!
Кто обманула? В чем?
Но Сабуро не слышал вопросов. Все пропало! Он больше ее не увидит… обманула.
Постепенно отчаянье сменилось злостью, а потом — обидой. Ладно. Она обманула самурая Тоэдо. Никто не смеет. И он ей это докажет.
Сабуро взглянул на девушку.
Так ты — моя жена?
Да, господин. Мой отец отдал меня вам… Тогда иди сюда… Что сказать? Она была молода. Теплая, наверно, нежная. Она что-то лепетала, вздыхала.
А на дворе начиналась метель.
И когда Сабуро странным, судорожным движением притянул Окини к себе, с резким хлопком дверь распахнулась.
За ней, окруженная снежным вихрем, стояла О-Юки. Она взглянула на Сабуро — и у того зашлось сердце. Взглянула на Окини — и та пронзительно завизжала, в панике отползла к дальней стене.
О-Юки ступила в комнату, протянула руки к девушке. Коснулась ее лица, и Окини замолчала. Замерла, соскользнула по стене и осталась неподвижно лежать — в странной, нелепой позе, как сломанный манекен.
О-Юки обернулась к Сабуро.
Ты обещал любить меня вечно. Похорони эту свою куклу, и возвращайся ко мне.
Сказала так — и исчезла.
Накамуро-сан сказал:
Юки-Онна ревнует.
Они стояли на сельском кладбище, и вдвоем хоронили бедную Окини.
Что?
Юки-Онна. Посмотри — вот могилы ее женихов, — старец показал рукой в сторону, — вон их сколько. Каждую зиму снежная госпожа ищет себе мужа. И не может найти.
Этой зимой Юки полюбила тебя.
Она прекрасна… Да.
Я поклялся любить ее вечно… Да.
Старик повернулся и побрел прочь.
Накамуро-Сан! Прошу вас, сообщите моему дандзё… Напишите ему, что я выполнил его приказ. Разобрался во всем.
Старик кивнул и уже больше не оборачивался.
Похоронил нелюбимую, И не знаю, что делать - Плакать или смеяться.
Таким было последнее трехстишие Сабуро. Прикрепив листок со стихотворением к ветке орешника возле могилы жены, он обернулся к ледяному ветру, что поднимался в горах. Улыбнулся, протянул руки:
Что ж, О-Юми, теперь я твой.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 4 из 4
